The lamb

«Ибо возмездие за грех — смерть». (Послание к Римлянам 6:23) На въезде в округ Нокс, штат Огайо, уже тридцать лет висит ржавый щит с облупившимся Иисусом, смотрящим на путников грустными глазами. Краска облезла так, что казалось Христос плачет кровавыми слезами. Под ним кто-то из местных написал баллончиком: «Он тоже устал тебя ждать». Население города триста двадцать семь душ. Двести из них ходят в церковь по воскресеньям. Сто по большим праздникам. Остальные давно поняли, что Бог если и есть, то он либо спит, либо просто отвернулся от этого места. «И сказал Господь: увидел Я страдание народа Моего... и иду избавить его». (Исход 3:7-8) Оскар Пиастри родился в фургоне «Шевроле» 74-го года на стоянке для трейлеров, которую местные называли «Ковчег», иронично потому что вода там была только в лужах, а спасаться было некому. Его мать была набожной женщиной с глазами цвета выгоревшей бирюзы. Она приехала в Нокс-Ойл семнадцать лет назад, сбегая от мужа, который бил ее так часто, что она перестала считать синяки. В Нокс-Ойле она надеялась найти покой, нашла только фургон и работу в придорожном кафе. Роды начались рано, на два месяца раньше срока. Шел дождь, дорогу размыло, и скорая не смогла бы доехать, даже если бы в городе была своя больница. Женщина лежала на продавленном матрасе, сжимая в руке серебряный крест, единственное что осталось от матери. Кровь пропитала матрас насквозь, капала на ржавый пол фургона. — Господи.. – шептала она, задыхаясь от боли. — Дай ему жить. Забери меня, но дай ему жить. В момент первого вздоха Оскар увидел не свет больничных ламп, а деревянное распятие, качающееся над приборной панелью. И залитое слезами лицо матери, которая уже не дышала. Его нашли только утром. Ребенок лежал рядом с мертвой женщиной и тихо поскуливал, завернутый в ее окровавленную кофту. Кто-то из соседей по трейлерному парку перекрестился и сказал: «Этот мальчик родился в крови. Добром не кончит». Отца Оскар не знал. После смерти матери в вещах нашли только две вещи, спрятанные под половицей: потертый револьвер 38-го калибра с выцветшими инициалами на рукоятке и Библия с заложенной страницей. Псалом 23: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Оскара растила тетка, Марта, соседка матери. Женщина суровая и молчаливая, она работала уборщицей в церкви «Источник Света» и верила, что труд и молитва очищают душу. Она не умела любить, по крайней мере так, чтобы это было заметно. Но она кормила Оскара, одевала и каждое воскресенье водила в церковь. — Твоя мать хотела, чтобы ты стал святым. – сказала она ему однажды, когда Оскару было лет семь. — Она молилась за тебя каждый день. Даже когда сил не было. — А почему она умерла? – спросил Оскар. — Потому что Господу нужны были ангелы. – ответила Марта и перекрестилась. Оскар тогда подумал: если Господу так нужны ангелы, почему он забирает хороших, а плохие остаются? Но вслух не спросил. Он вообще был молчаливым ребенком. Смотрел на мир большими темными глазами и слушал. В одиннадцать лет Оскар остался совсем один. Марта умерла от воспаления легких, простудилась когда мыла полы в церкви зимой, а священник не дал ей денег на лекарство, сказал: «Бог исцелит, если захочет». Бог не захотел. Оскар пошел по миру. Жил в том самом фургоне, где родился. Подрабатывал где придется: чинил заборы, колол дрова, мыл посуду в кафе. Хозяин кафе, Андреа, иногда оставлял ему объедки и говорил: «Ты хороший парень, Оскар. Не как эти...» И кивал в сторону церкви. По ночам Оскар читал Библию при свете керосиновой лампы и молился. Не за себя, за мать, за тетку Марту. За всех, кого забрал Господь, оставив его одного. Револьвер он не трогал. Он знал, что он там, под половицей. Но каждый раз, когда рука тянулась к тайнику, он останавливал себя молитвой. «Не убий». Повторял это как мантру. Как клятву себе. «И увидел я, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть». (Откровение 6:8) В год, когда Оскару исполнилось семнадцать, в Нокс-Ойл приехал Макс Ферстаппен. Он появился со стороны трассы 23, на старом пикапе «Форд» 78-го года, грязном до такой степени, что краски было не разобрать. Кузов был заляпан глиной, будто машина только что выбралась из болота или из могилы. Макс был светловолосый, с тяжелым взглядом исподлобья и руками, которые явно знали не только руль. Он остановился у мотеля, заглушил мотор и просто сидел минут пять, глядя прямо перед собой. Потом вышел. Хозяйка мотеля, миссис Хадсон, потом рассказывала: «Когда он вошел, у меня свечки сами погасли. Ветром? А может, он и есть ветер. Северный и холодный». — Мне нужна комната. — Надолго? – спросила миссис Хадсон, стараясь не смотреть ему в глаза. — Посмотрим. Она дала ему ключ от седьмого номера, самого дальнего. Даже не спросила денег вперед. Потом не могла объяснить почему. Просто взяла и дала. В городе быстро пошли слухи. Говорили, что он голландец. Говорили, что он проехал полстраны. Говорили, что за ним тянется след и это был не просто запах бензина и дорожной пыли. Одна женщина из соседнего городка, где Макс останавливался неделей раньше, пропала без вести. Полиция искала, но не нашла. А Макс уже был здесь. Устроился на работу. Не в кафе, не на заправку. Он пошел на бойню, за городом, где забивали скот для мясокомбината. Работа грязная, тяжелая, мало кто соглашался. Макс согласился и работал так, что даже видавшие виды мясники отводили глаза. Он мог за смену разделать два десятка туш и не проронить ни слова. Кровь на его фартуке всегда была свежей. — У него руки по локоть в крови. – говорили в городе. — И не только скотины. В церковь Макс не ходил. Ни разу. Но каждое воскресенье он сидел на крыльце своего номера, курил дешевые сигареты и смотрел, как люди идут к «Источнику Света». Смотрел так, будто видел их насквозь. Будто читал их грехи, как открытую книгу. Оскар впервые столкнулся с ним в лесу, у старого дуба. Это было место, куда Оскар приходил тайно. Только он знал, что под корнями этого дуба похоронена его мать. Марта, умирая, успела сказать ему правду: «Твоя мать не на кладбище, Оскар. Она в лесу, под дубом. Отец закопал. Не спрашивай кто он. Просто молись там». И Оскар молился. Каждую неделю. Садился на корточки у корней, где земля была чуть выше, чем везде, и шептал молитвы. За упокой, за прощение. В тот день он пришел как обычно, а на поваленном стволе сидел Макс. Макс сидел неподвижно, как статуя, и чистил охотничий нож. Лезвие блестело в лучах закатного солнца, и на нем не было ни пятнышка. — Здесь тихо. – сказал Макс, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, будто из-под земли. — Хорошее место. Для разговора с Богом или для того, чтобы спрятать тела. Оскар замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он хотел развернуться и убежать, но ноги не слушались. Будто корни дуба оплели его лодыжки и держали. — Ты часто сюда приходишь – продолжил Макс, поворачиваясь. — Я следил. Впервые Оскар увидел его глаза вблизи. Они были светлыми, как у волка и такими же холодными. — Зачем? – выдавил Оскар. Макс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул на дуб. — Там женщина. Давно. Лет семнадцать, наверное. Твоя мать? Оскар молчал. Говорить с чужим о матери? О том, что он скрывал всю жизнь? — Можешь не отвечать. – Макс спрятал нож в чехол на поясе. — Я таких мест много видел. По всей стране. Там, где люди закапывают тех, кого любили или тех, кого убили. — Я не убивал. – выдохнул Оскар. — Знаю. – Макс встал, и Оскар понял, насколько он огромен. — Ты слишком чистый для убийцы. Ты похож на ягненка. — Я не... — Ягнята здесь долго не живут. – перебил Макс, подходя ближе. — Волков слишком много. Ты видел их, Оскар? Оскар покачал головой. — Увидишь. Они носят рясы или значки шерифов, или просто улыбаются тебе в кафе, пока ты жуешь свой гамбургер. Волки везде. А ты — ягненок. — Я не боюсь волков. – сказал Оскар, сжимая в кармане маленький крестик, который носил на шее с детства. Макс усмехнулся. Усмешка у него была страшнее любого оскала. — Это потому что ты еще не видел настоящих. Он развернулся и ушел в лес, не оглядываясь. А Оскар еще долго стоял под дубом, сжимая крестик и наблюдая как заходящее солнце окрашивает небо в цвет запекшейся крови. «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты». (Евангелие от Матфея 23:27) Церковь «Источник Света» стояла на главной улице Нокс-Ойл, если можно было назвать главной улицей полкилометра потрескавшегося асфальта с парой магазинов и кафе. Это было самое большое здание в городе. Белое, с аккуратно подстриженным газоном и свежевыкрашенным крыльцом. Над входом висела деревянная табличка с выжженными словами: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Внутри пахло ладаном и полированным деревом. Скамьи из настоящего дуба. Витражи, которые местный стекольщик делал целый год, говорят обошлись в состояние. Алтарь украшало распятие из чистого серебра. Настоятелем был Зак Браун. Он появился в Нокс-Ойл лет десять назад, когда старая церковь сгорела дотла при загадочных обстоятельствах. Старый священник, отец Томас, погиб в пожаре. Говорили, что заснул с непотушенной свечой. А через месяц в город приехал Зак Браун с деньгами, планами и обещанием построить новый храм. Зак был человеком фактурным. Лет пятидесяти, с холеной внешностью человека, который никогда не знал голода. Дорогие костюмы, ботинки ручной работы, золотые часы, которые он якобы носил в память об отце. Говорил он мягко, вкрадчиво, с легкой улыбкой, которая никогда не исчезала, даже когда он отпевал покойников. — Господь любит красивое. – любил повторять он, проводя рукой по полированному дереву. — Господь любит успех. Он не хочет, чтобы его дети жили в нищете. Нищета — это грех неверия. По воскресеньям церковь была полна. Зак умел говорить. Он брал простые библейские истины и переворачивал их так, что они начинали работать на него. Бедность? Это недостаток веры. Болезни? Это наказание за грехи, которые нужно искупить пожертвованием. Сомнения? Это происки дьявола, от которых нужно откупиться. — Клади на тарелочку, и Господь вернет тебе сторицей. – улыбался он, и люди клали. Кто доллар, кто десять, кто последнюю пенсию. Старухи несли ему свои сбережения, надеясь на исцеление больных внуков. Мужья отдавали зарплату, чтобы Господь уберег их на войне. Жены несли золотые серьги, моля о детях. А Зак Браун покупал новый костюм и новую машину, и ремонтировал свой дом на окраине города, единственный двухэтажный особняк в Нокс-Ойл. Вторым человеком в городе был Ландо Норрис. Помощник шерифа. Двадцать четыре года. Веселый, улыбчивый, с ямочками на щеках и глазами, которые сверкали, как у ребенка, получившего подарок. Ландо любили все. Старушки умилялись, когда он помогал им перейти дорогу. Девушки млели, когда он подмигивал им из патрульной машины. Мужики уважали за то, что мог и выпить с ними, и в морду дать, если надо. Ландо умел быть своим для всех. Он знал, кому когда улыбнуться, кому пожать руку, кому просто кивнуть. У него был талант, он чувствовал людей. Их слабости, их страхи, их тайные желания. И он умел этим пользоваться. Вместе с Заком Брауном они провернули схему, которая работала как часы. Зак находил одиноких, отчаявшихся женщин. Тех, у кого никого не осталось. Тех, кто готов был отдать последнее за крупицу надежды. Он исповедовал их, узнавал все тайны. А потом говорил: — Господь послал мне видение. Ты должна очиститься. Принести жертву. Не деньгами — собой. И тогда Господь даст тебе покой. Он называл это «великим искуплением». Женщины верили. Они шли в лес, к старому мосту, где их ждал Ландо. Он не мучил. Ландо был профессионалом. Пуля в затылок или веревка на шею и готово. А потом он писал предсмертную записку, подражая почерку жертвы. «Не могу больше жить с этим грехом». «Простите меня все». «Господь зовет меня домой». Никто не задавал вопросов. Кому какое дело до одинокой женщины без семьи? Деньги с «пожертвований» делили. Зак забирал львиную долю, он же рисковал, он же находил. Ландо получал свою часть и улыбался. — Чистая работа, святой отец. – говорил он, пересчитывая купюры. — Ни следа. — Господь любит чистоту. – отвечал Зак и прятал деньги в сейф под алтарем. «Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребреников». (Евангелие от Матфея 26:14-15) В кафе кормили дешево и сытно. Гамбургер с картошкой фри за два доллара. Яичница с беконом за доллар пятьдесят. Кофе за тридцать центов, и можно доливать сколько влезет. За стойкой работал Джордж Рассел. Двадцать пять лет. Аккуратно подстриженные русые волосы, чистые руки, улыбка, которая появлялась ровно в тот момент, когда посетитель садился за стойку. Джордж знал всех. Джордж помнил, кто какой кофе любит, кто с кем приходит, кто когда платит, а кто просит в долг. Он умел слушать. Это был его главный талант. — Ты не представляешь, как тяжело, Джордж. – говорила какая-нибудь женщина, заказывая яичницу и кофе. — Муж пьет, дети не слушаются, денег нет. — Господь видит ваши страдания. – отвечал Джордж, подливая кофе. — Он обязательно поможет. Надо только верить. И она верила, и рассказывала дальше. Про то, что муж пропил последние деньги. Про то, что дочь сбежала с проезжим. Про то, что сосед подглядывает в окно. Джордж слушал. Запоминал. А вечером шел к Ландо Норрису. — Миссис Хадсон сегодня рассказывала, что муж хранит деньги в сарае, под половицей. – говорил он, принимая от Ландо скомканную десятку. — И еще она боится, что сосед знает про ее шашни с фермером. Ландо улыбался, хлопал Джорджа по плечу и уходил. Информация всегда пригождалась. Иногда для шантажа, иногда для «случайной» кражи, иногда просто чтобы знать, кто чем дышит. Джордж не чувствовал вины. Его мать умерла, когда он был маленьким. Отец пил и бил его до тех пор, пока Джордж не стал достаточно большим, чтобы дать сдачи. А потом отец пропал, просто ушел в лес и не вернулся. Джордж не искал. Он научился выживать сам. Научился улыбаться тем, кого презирает. Научился слушать, чтобы потом использовать. Научился любить только одного человека — Ландо Норриса. Эта любовь была болезненной, неправильной, невозможной. Ландо был опытным, Ландо был красивым, Ландо был тем, кем Джордж никогда не станет. Ландо трахал девушек, улыбался им, а Джорджу давал только десятку и похлопывание по плечу. Но Джордж ждал. Каждую встречу. Каждое слово. Каждый взгляд, который Ландо бросал на него, уходя. — Ты слишком чистый, Оскар. – сказал он однажды, когда Оскар зашел в кафе за бесплатным кофе, Андреа иногда позволял ему. Оскар сидел за дальним столиком, читал Библию и пил черный кофе без сахара. Джордж подсел напротив. — В этом городе чистоту смывают кровью. Иди в церковь к Заку. Он тебя быстро испачкает. — Я сам выбираю, кого слушать. – ответил Оскар, не поднимая глаз. — Выбирай осторожно. – Джордж улыбнулся своей привычной улыбкой, но глаза остались холодными. — Иуда тоже выбирал. Думал, что знает цену. А получил тридцать сребреников и веревку. — Ты про Иуду из Библии или про себя? Джордж замер. Улыбка дернулась, но удержалась. — Я просто работаю здесь, Оскар. Подаю кофе. Слушаю людей. Это не грех. — А что ты делаешь с тем, что слышишь? Тишина повисла между ними. Джордж смотрел на Оскара, и впервые в жизни ему захотелось провалиться сквозь землю. Этот мальчик видел слишком много или просто умел задавать правильные вопросы. — Ты никому не нужен, Оскар. – тихо сказал Джордж, вставая. — Помни это. Когда придет время выбирать, ты будешь один. Он ушел за стойку. А Оскар допил кофе и вышел на улицу, где начинал накрапывать дождь. «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола». (Евангелие от Матфея 4:1) После встречи у дуба, Макс стал появляться в жизни Оскара с пугающей регулярностью. Он не искал встреч. Просто оказывался там же, где Оскар. На бойне, куда Оскар устроился подрабатывать, потому что деньги кончились, а есть надо было каждый день. В лесу, когда Оскар собирал хворост для печки. У старого дуба, куда Оскар приходил молиться. Сначала парень боялся. Потом привык. А потом начал замечать, что Макс никогда не делает ничего плохого. Он просто существует рядом. Как что-то большое и темное, что защищает от ветра. — Почему ты следишь за мной? – спросил Оскар однажды, когда они оказались в раздевалке бойни вдвоем. Макс мыл руки под ржавым краном. Кровь смывалась медленно, розовыми разводами уходя в раковину. — Я не слежу. Я просто здесь работаю. — Ты работаешь в другую смену. — Наблюдательный. Хорошее качество. Продлевает жизнь. Он вытер руки о промасленную тряпку и повернулся к Оскару. В раздевалке горела одна тусклая лампочка, и тени делали его лицо похожим на маску. — Ты носишь крест. – сказал Макс, кивая на шею Оскара. — Думаешь, он защитит? — Это вера. – ответил Оскар. — Не амулет. — Вера. – Макс произнес это слово так, будто пробовал незнакомую еду. — Я видел веру. В окопах. В джунглях. В стране, где люди молятся пять раз в день, поворачиваясь лицом к Мекке. И что? Пули летели одинаково во всех. — Ты воевал? Макс долго молчал. Потом достал из кармана куртки старую, потертую фотографию. Протянул Оскару. На фото была женщина — молодая, красивая, с длинными темными волосами. Она держала на руках младенца и улыбалась в объектив. — Моя жена. – сказал Макс. — И дочь. — Где они? — Мертвы. – Макс забрал фото и спрятал обратно. — В другой стране. В другой жизни. Их убили за веру. За то, что мы были не теми, не там, не с теми богами. Он замолчал. В раздевалке было слышно только, как капает вода из крана. — Я тогда тоже верил. – продолжил Макс. — Молился каждую ночь. Просил Бога защитить их. А Бог взял и не защитил или просто не услышал, или ему было все равно. — Может, у него был план? – тихо спросил Оскар. Макс посмотрел на него. Впервые в его глазах мелькнуло что-то живое. — План? Забрать женщину, которая никогда никого не обидела, и ребенка, который даже не успел научиться говорить? Это план? Тогда я не хочу иметь с таким Богом ничего общего. Он подошел к Оскару вплотную. — Ты похож на мою дочь. – тихо сказал Макс. — Если бы она выжила. Такие же глаза. Такой же взгляд. Будто ты видишь мир и не понимаешь, почему в нем столько боли. — Я не понимаю. – признался Оскар. — И не поймешь. Никогда. Потому что ответа нет. Есть только выбор: стать волком или остаться ягненком. Макс отступил на шаг. — Волки жрут ягнят, Оскар. Каждый день. По всему миру. А Бог смотрит и молчит. Думаешь, почему? Оскар молчал. Он думал об этом каждую ночь, читая Библию при свете лампы. — Потому что ему все равно. – ответил Макс за него. — Или потому что он сам — волк. Он ушел, оставив Оскара одного в тусклом свете лампочки. А Оскар долго стоял и смотрел на свои руки. Чистые пока но надолго ли? «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет». (Послание к Галатам 6:7) Лили работала в кафе вместе с Джорджем. Ей было двадцать три. Она была тихой, незаметной, всегда в старом платье и с потухшим взглядом. Два года назад умер ее отец — единственный близкий человек. Мать Лили давно сбежала с каким-то проезжим и Лили осталась одна. Она жила в маленьком домике на окраине, работала от зари до зари и каждое воскресенье ходила в церковь. Там она чувствовала себя нужной. Там Зак Браун улыбался ей и говорил, что Господь любит ее. — Ты особенная, Лили. – шептал он на исповеди. — Господь открыл мне, что у тебя великое предназначение. Лили верила. Она отдавала церкви почти все, что зарабатывала. Жила на хлебе и воде, но жертвовала на «нужды храма». Зак принимал деньги и гладил ее по голове, как любимую овечку. — Скоро, дитя мое. Скоро ты обретешь покой. Когда деньги кончились, Зак позвал Ландо. — Она готова. – сказал он. — Ни семьи, ни друзей. Идеальная жертва. Чистая душа. Ландо усмехнулся. — Чистая душа, говоришь? Ну, сделаем ещё чище. Он встретил Лили вечером, когда она возвращалась с работы. Улыбнулся своей обаятельной улыбкой. — Лили, отец Зак просил передать, что тебе нужно прийти к старому мосту. Там будет особое богослужение. Только для избранных. Лили просияла. Она так ждала этого! Особое богослужение. Значит, Господь действительно заметил ее. — Я приду. – сказала она. — Обязательно приду. Она не пришла на работу на следующий день. Джордж пожал плечами, мало ли заболела. Через три дня кто-то заметил ее тело под мостом. Она висела на веревке, и ветер раскачивал ее, как маятник. Предсмертная записка, приколотая к платью булавкой, гласила: «Я больше не могу жить с грехом своим. Простите меня. Господь зовет меня домой». Шериф осмотрел тело, пожал плечами и велел похоронить. Самоубийство — дело ясное. Кому какое дело до одинокой девушки? Оскар узнал об этом на третий день. Он пришел в кафе, а там Андреа трясущимися руками наливал кофе и бормотал: — Лили... бедная девочка... Господи, прими душу ее... — Что случилось? – спросил Оскар. — Повесилась. – сказал Андреа. — Под мостом. Говорят, записка была. Про грехи какие-то. Оскар замер. Лили. Тихая Лили, которая каждое воскресенье сидела на третьем ряду в церкви и молилась с таким пылом, будто разговаривала с Богом лично. Лили, которая однажды дала ему бутерброд, когда он голодал, и сказала: «Господь послал меня накормить тебя». — Она не могла. – тихо сказал Оскар. — Она не была грешницей. — Все грешны, сынок. – вздохнул Андреа. — Так в связанных писаниях сказано. Оскар вышел из кафе и побрел к старому мосту. Там уже никого не было. Только веревка все еще висела, привязанная к балке, и ветер раскачивал ее, будто невидимая Лили все еще была там. Оскар стоял и смотрел. А потом опустился на колени прямо в пыль и начал молиться. «Господи, прими душу рабыни Твоей Лили. Прости ей грехи ее вольные и невольные и дай мне силы...» Он замолчал. Силы для чего? Для того чтобы принять? Чтобы простить? Чтобы забыть? Нет. Он открыл глаза и посмотрел на веревку. Веревка была новая. Не гнилая. Кто-то принес ее специально. Кто-то завязал узел. Кто-то... «Не убий». Он вспомнил заповедь. Вспомнил мать. Вспомнил тетку Марту, которая умерла, потому что Зак Браун пожалел для нее денег на лекарство. — Прости меня, Господи. – прошептал Оскар. — Но я больше не могу смотреть, как волки жрут ягнят. Он встал и пошел домой, к своему фургону. К половице, под которой лежал отцовский револьвер. «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя». (Евангелие от Матфея 5:29) Церковь была пуста в этот час. Только Зак Браун сидел за алтарем и пересчитывал пожертвования за последнюю неделю. Деньги были хорошие. После смерти Лили несколько старух принесли кто сколько мог — «на упокой души». Зак улыбался, складывая купюры в сейф. Чистая работа. Ландо, как всегда, был профессионалом. Дверь открылась без стука. Зак поднял глаза и увидел Оскара. Парня он знал — сирота, живет в фургоне, иногда приходит в церковь. Обычно молчит, молится в углу и уходит. Безопасный. — Оскар? – Зак улыбнулся своей пастырской улыбкой. — Что-то случилось, сын мой? Хочешь исповедаться? — Хочу, святой отец. Голос Оскара был тихим, ровным. Зак не заметил ничего странного. Он указал на стул напротив стола. — Присаживайся. Господь всегда слушает своих детей. Оскар сел. Руки он держал под столом. — Я хочу исповедаться в грехах, святой отец. Тяжелых. Зак кивнул, принимая игру. Он любил исповеди. Люди рассказывали такое, что потом можно было использовать годами. — Говори, сын мой. Господь простит. — Я грешен в том, что долго молчал. – начал Оскар. — Я видел зло и не остановил его. Я знал, что волки убивают ягнят, и молился вместо того, чтобы взять в руки оружие. Зак нахмурился. Что-то в тоне Оскара его насторожило. — О чем ты говоришь? — О Лили, святой отец. О женщинах, которые приходили к тебе на исповедь и уходили к старому мосту. О том, что под алтарем у тебя сейф с деньгами, которые ты заработал на крови. Зак побелел. Рука метнулась к ящику стола, где лежал маленький пистоле на всякий случай. — Ты сумасшедший, парень. Никто тебе не поверит. — Мне и не нужно, чтобы верили. – Оскар вынул руки из-под стола. В правой был револьвер. — Мне нужно только, чтобы ты заплатил. — Заплатил? – Зак попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Деньги? Забирай. В сейфе три тысячи. Бери и уходи. — Не деньгами. – Оскар встал. — Душой. — Что? — Встань на колени, святой отец. Перед алтарем. Как те, кого ты отправлял на смерть. Зак дрожал. Он никогда не думал, что его паства может дать сдачи. Он привык, что ягнята только блеют и умирают. — Ты не посмеешь. – прошептал он. — Я слуга Божий. — Ты слуга дьявола. – поправил Оскар. — А дьяволу здесь не место. Он заставил Зака встать на колени перед алтарем, перед серебряным распятием. Потом сунул ему в руки Библию. — Читай. Вслух. «Не убий». Зак читал, захлебываясь слезами и слюной. Голос срывался, буквы прыгали перед глазами. — «Не прелюбодействуй... Не кради... Не произноси ложного свидетельства...» — Дальше. – приказал Оскар. — «Почитай отца твоего и мать...» — Ты убивал матерей, Зак. Ты убивал дочерей. Ты убивал веру в тех, кто верил тебе. — Я прошу пощады! – закричал Зак. — Я заплачу! Всё отдам! — Слишком поздно. Оскар поднял револьвер. «Иди и впредь не греши». (Евангелие от Иоанна 8:11) Выстрел расколол тишину церкви. Тело Зака Брауна рухнуло на ступени алтаря, заливая кровью деревянный пол. Серебро покраснело, и казалось, что Христос на кресте плачет. Оскар стоял и смотрел. Руки не дрожали. Только эхо выстрела гуляло под высокими сводами. — Прости меня, Господи. – прошептал он. — Но я не мог иначе. Он вышел из церкви в ночь. Закрыл за собой дверь и побрел в лес, к старому дубу. Там его ждал Макс. «Мне отмщение, и Аз воздам». (Послание к Римлянам 12:19) Ландо Норрис узнал о смерти Зака Брауна наутро. Тело нашли женщины, пришедшие на утреннюю службу. Крики стояли на всю округу. Шериф, старый пьяница, не знал, что делать, и вызвал Ландо. Ландо стоял над трупом и смотрел. Пулевое ранение в лоб. Один выстрел. Профессионально или очень спокойно. Кто-то из бабок сказал, что вечером видела возле церкви того сироту, Оскара. Ландо навострил уши. Оскар Пиастри. Тихий мальчик, который вечно таскает с собой Библию. Молится на каждом углу. Неужели он.. Ландо усмехнулся. Нет, не может быть. Просто совпадение, но проверить стоило. Он пошел к Джорджу. Джордж трясся, когда Ландо вошел в кафе. Он уже знал о смерти Зака. И сразу понял, кто это сделал. Тот взгляд в церкви. Тот разговор про Иуду. — Ты знаешь что-то. – сказал Ландо, садясь напротив. Это был не вопрос. — Нет. – быстро ответил Джордж. — Ничего. — Джордж. – Ландо наклонился ближе. Его улыбка исчезла. Глаза стали жесткими, как сталь. — Я знаю тебя кучу лет. Ты всегда все знаешь. Говори. И Джордж сломался. Как всегда. Ради этой улыбки. Ради этого взгляда. Ради того, чтобы Ландо снова похлопал его по плечу. — Оскар.. – выдохнул он. — Он говорил что-то... про волков и ягнят... про то, что больше не будет молчать... — Где он? — Не знаю. Правда не знаю. Но он ходит к старому дубу в лесу. Там, наверное... Ландо встал. Улыбнулся и Джордж был готов продать душу. — Молодец. Я разберусь. Он вышел. А Джордж остался сидеть, чувствуя, как внутри разрастается черная пустота. Он только что предал человека, который ничего ему не сделал. За улыбку, за похлопывание по плечу, за надежду, что Ландо когда-нибудь посмотрит на него иначе. — Иуда…– прошептал Джордж. — Я Иуда. Но было поздно. Ландо нашел Оскара в лесу, у дуба. Оскар стоял на коленях и молился. Рядом, прислонившись к стволу, сидел Макс и курил. — Эй, ягненок! – крикнул Ландо, выходя на поляну. Пистолет был у него в руке. — Кончай молиться. Тебя ждет разговор. Оскар открыл глаза и медленно встал. — Я не хочу с тобой разговаривать, Ландо. — А придется. – Ландо подошел ближе, заметив Макса. — А ты кто такой? Вали отсюда, это дело закона. Макс не двинулся. Только затянулся сигаретой и выпустил дым в небо. — Я никуда не пойду. — Ты глухой? – Ландо направил пистолет на Макса. — Я сказал вали. Макс медленно поднялся. Он был выше Ландо на голову и шире в плечах. Но Ландо не боялся, у него был пистолет. — Ты знаешь, сколько людей я убил? – тихо спросил Макс. — Нет. Не знаешь. Но если ты сейчас не уберешь свою пушку, узнаешь, каково это. Ландо колебался секунду. — Заткнись, псих! Он выстрелил. Пуля срезала кору рядом с головой Макса. Макс даже не моргнул. Он посмотрел на Оскара. — Видишь, ягненок? Волк пришел. Твой черед. Оскар шагнул вперед, заслоняя Макса. В его руке был револьвер. — Ландо. – сказал он спокойно. — Ты убивал женщин. Ты убил Лили. Ты убил Зака, хотя я сделал это за тебя. Ты грешен. — А ты судья? – засмеялся Ландо. — Ты кто такой, сопляк? — Я никто. — Оскар поднял револьвер. — Просто человек, который устал молиться. Ландо выстрелил первым. Пуля просвистела мимо уха Оскара. Оскар выстрелил следом. Пуля попала Ландо в плечо. Он вскрикнул, выронил пистолет и упал на колени. — Не убивай! – закричал он. — Пожалуйста! Я все отдам! Деньги! Информацию! Все! Оскар подошел ближе. Револьвер смотрел Ландо прямо в лоб. — Лили тоже просила? – тихо спросил он. — Те женщины, которых ты вешал? Они просили пощады? Ландо молчал, трясясь от страха. — Я так и думал. «Иди и ты тем же путем». Выстрел. Тело Ландо упало на опавшие листья, раскинув руки, словно распятое. Глаза остались открытыми, и в них застыло удивление, как же так? Он же всегда выходил сухим из воды. Тишина опустилась на лес. Только ветер шумел в кронах деревьев. Макс подошел к Оскару, положил руку на плечо. — Ты сделал это. — Я убил человека. – прошептал Оскар. — Ты убил волков. – Макс сжал плечо. — Это разные вещи. — А Бог? Что скажет Бог? Макс посмотрел на небо, где зажигались первые звезды. — Бог молчит, Оскар. Всегда молчал. Наверное, у него нет ответов или есть, но он не хочет их давать. Они стояли вдвоем над телом Ландо, и лес шумел вокруг, принимая в себя еще одну тайну. «И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился». (Евангелие от Матфея 27:5) Джордж Рассел узнал о смерти Ландо на следующее утро. Он сидел в кафе, наливал кофе, улыбался посетителям, а внутри у него все кричало. Ландо мертв. Ландо, ради которого он жил, которым дышал, за улыбку которого продавал всех и вся — мертв. И он знал, кто это сделал. Оскар пришел в кафе вечером. Сел за тот же столик в углу. Джордж сам подошел к нему, налил кофе. Руки дрожали. — Ты знаешь. – сказал Оскар. Не спросил — утверждал. — Да. — Ты скажешь кому-нибудь? Джордж покачал головой. — Кому? Шерифу? Он пьяница. Ему все равно. А даже если бы и не все равно... я не скажу. — Почему? Джордж сел напротив. Впервые в жизни он не улыбался. Лицо было серым. — Потому что я люблю его. Любил. А он... он даже не знал, что я существую. Для него я был просто мальчиком на побегушках. Я продавал людей за его улыбку. А он улыбался всем и никого не любил. Оскар молчал. — Ты сделал то, что я не мог. – продолжил Джордж. — Ты убил волка. А я... я был шакалом. Питался объедками. И теперь... Он замолчал, глядя в стену. — Иди с миром, Джордж. – тихо сказал Оскар. — И не греши больше. Он встал и ушел, оставив на стойке доллар за кофе. Джордж долго сидел неподвижно. Потом медленно поднялся, снял фартук и вышел в ночь. Утром его нашли в сарае за кафе. Он висел на той же веревке, на которой умерла Лили. Рядом валялась записка: «Я предал единственного, кто был чист в этом аду. Прости меня, Оскар. И прости меня, Ландо. Я скоро буду с тобой». Шериф посмотрел, пожал плечами и велел похоронить. Еще одно самоубийство. В Нокс-Ойл это становится традицией. «И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?» (Бытие 4:9) Прошел месяц. Церковь «Источник Света» закрыли. Нового священника не прислали. Кто поедет в дыру, где один отец уже погиб, а второй помощник шерифа застрелился в лесу? Решено было, что Ландо застрелился сам, нашли его пистолет рядом с телом, отпечатки только его. А Зака убил неизвестный грабитель. Так и записали. Оскар остался в Нокс-Ойл. Жил в том же фургоне. Работал на бойне вместе с Максом. По ночам читал Библию. Но теперь он читал ее иначе. Искал ответы. Искал оправдания. Искал прощения. Он убил трех человек. Зак, Ландо... и Джордж. Потому что Джордж убил себя сам, но вина за это лежала на Оскаре. Если бы он не пришел в тот вечер, если бы не сказал «иди с миром»... может, Джордж не пошел бы в сарай с веревкой. Макс приходил к дубу почти каждый вечер. Сидел на поваленном стволе, курил, смотрел, как Оскар молится. — Ты все еще просишь прощения? – спросил он однажды. — Да. — У кого? Оскар поднял глаза к небу. — У Него. Макс усмехнулся. — Он не ответит. — Я знаю. – Оскар встал, отряхнул колени. — Но я должен просить. Потому что если я перестану, то стану таким же, как они. Буду думать, что имею право убивать. А я не имею. — Ты защищал. — Нет. Я мстил. Это разные вещи. Макс посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Ты вырос, ягненок. Из тебя вышел бы хороший... не знаю. Может, святой или палач. Тонкая грань. — А ты? – спросил Оскар. — Ты нашел то, что искал? Макс затянулся сигаретой. — Я искал смерть, Оскар. Думал, что, если умру, встречу их. Жену и дочь. Но теперь... теперь не знаю. Может, Бог есть. Может, нет. Может, все, что у нас есть это этот лес, этот дуб и возможность выбрать, кем быть сегодня. Он встал, похлопал Оскара по плечу. — Ты выбрал правильно. Помни это. И ушел в лес, растворившись в сумерках. Оскар остался один. Он достал Библию, раскрыл наугад. Глаза упали на Евангелие от Иоанна: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». (Иоанна 15:13) — Я положил, Господи. – прошептал Оскар. — Три души. Свою — тоже. Примешь ли? Тишина была ему ответом. Оскар Пиастри, мальчик, родившийся в крови и выживший вопреки всему всё ещё жив. Завтра будет новый день. Новая работа. Новая молитва. А дьявол? Дьявол всегда здесь. Он в каждом из нас. В каждом выборе. В каждом молчании, когда нужно говорить. В каждом слове, когда лучше промолчать. Но иногда, очень редко, рождаются агнцы. Те, кто готов положить душу за други своя. Те, кто берет грех на себя, чтобы другие могли жить.