Отражение

Кабинет Министра магии утопал в зелёном сумраке. Портреты бывших министров на стенах замерли в напряжённом молчании, притворяясь спящими, но их полуприкрытые глаза зорко следили за разворачивающейся сценой. За тяжёлой дубовой столешницей, заваленной пергаментами, сидел Кингсли Бруствер. Его спокойное, мудрое лицо сейчас выражало глубокую озабоченность и бессилие перед стоящим человеком. Напротив него стояла Гермиона Грейнджер. За пять лет, прошедших с Битвы за Хогвартс, она изменилась. Исчезла юношеская округлость, линию рта обозначила жёсткая складка, а в карих глазах горел тот самый холодный, аналитический огонь, который когда-то помог ей сварить сложное зелье и расшифровать тайны Даров Смерти. Форма координатора по паранормальным проявлениям сидела на ней безупречно - правильно. — Мисс Грейнджер, — голос Кингсли звучал тяжело, как раскаты далекого грома. — Вы отдаёте себе отчёт, насколько это опасно? Взвалить на себя дело высочайшего уровня сложности в одиночку — это не просто самонадеянность. Это граничит с самоубийством. — Министр, — Гермиона даже не повысила голоса, но в её тоне послышался металл. — Я всё понимаю. Но, поверьте, я просчитала все риски и, ввиду своей компетенции, смогу найти верный след. Она сделала шаг вперёд, положив ладонь на край стола. — Я знаю стены Хогвартса лучше любого аврора. Я знаю его тайные ходы, его причуды и его магию. Не забывайте, я — «мозг» Золотого Трио. Я справлюсь. Кингсли вздохнул и откинулся на спинку кресла. Он слишком хорошо её знал. Он знал, что Гермиона не отступит. Она слишком упряма в задуманном. — Дело не в твоих способностях, Гермиона. — Он перешёл на «ты», что случалось редко и только в минуты крайнего волнения. — В своём отчёте Минерва ясно дала понять: все подозреваемые были либо под Империо, либо — что ещё хуже — в них кто-то вселялся, используя их тела как марионеток. Руками невиновных совершались убийства. Ты это понимаешь? Это новый уровень опасности. — Именно это и нелогично, — перебила Гермиона, подавшись вперёд. Её глаза лихорадочно блестели. — Поймите, Кингсли. Тёмная магия в Хогвартсе, замке, пропитанном древней защитой, отслеживается аврорами мгновенно. Любое её проявление — как вспышка во тьме. Но наш Некто действует хаотично... и при этом пугающе точно. Империо можно отследить по остаточному следу, одержимость оставляет шрамы на ауре жертвы. А здесь — ничего. Совершенно чисто выполнено. Но этого не может быть. Я могу найти нить. Она выдержала паузу. — Я не могу пускать туда команду. Мы потеряем множество людей, и это не будет красивой фразой из отчёта. Если я права и это то, о чём я думаю, то массированное второждение авроров только усугубит ситуацию. Мы спугнём цель или, что ещё хуже, дадим ей новый материал для игры. Я поселюсь в Хогвартсе одна. На месяц. Этого времени мне хватит. Гермиона выпрямилась и закончила ледяным тоном, не терпящим возражений: — Я пришла сюда за командировкой, Министр. А не слушать ваши нравоучения. Подпишите приказ. Я не в праве настаивать, но в данном случае это необходимо. Кингсли долго смотрел на неё. Затем, тяжело вздохнув, взял перо и поставил размашистую подпись на пергаменте. — Будь осторожна, Гермиона. Что-то мне подсказывает, что ты идёшь не на задание, а в ловушку. Вернись к нам живой. Гермиона молча взяла документ, развернулась и, чеканя шаг, вышла из кабинета. Утро следующего дня встретило Гермиону промозглым лондонским туманом. Она стояла у камина в своей небольшой, но уютной квартире в магловском Лондоне и в последний раз проверяла содержимое расширенной сумки. Теплые вещи, комплекты зелий от всех известных ей недугов, пергамент, чернила, несколько артефактов собственного изобретения для отслеживания магических аномалий. И книги. Много книг. Палочка лежала на виду, на журнальном столике, рядом с фотографией родителей, которая теперь стояла в серебряной рамке — после того, как она вернула им память, они предпочли остаться в Австралии. Гермиона не винила их. Иногда легче начать всё заново, чем пытаться склеить разбитое. Она взяла фотографию, провела пальцем по стеклу. Мама и папа улыбались, махали ей. На обороте всё ещё виднелся едва заметный след от высохших слёз — она плакала, когда упаковывала их вещи перед отправкой в Австралию, пять лет назад. — Я вернусь, — прошептала она, хотя знала, что они не услышат. — Я всегда возвращаюсь. Этот случай не будет исключением. В кармане жетон аврората глухо вибрировал — пришло подтверждение: портал в Хогсмид активирован на десять утра. Она застегнула сумку, накинула дорожный плащ и бросила последний взгляд на своё отражение в прихожей. На неё смотрела уверенная женщина с твёрдым взглядом. Никаких следов той девочки, что когда-то боялась получить «Тролля» на экзамене. — Ты справишься, — сказала она себе. — Ты всегда справлялась. Портал выбросил её на околице Хогсмида, прямо у «Трёх мётел». Деревня почти не изменилась за пять лет: те же кривые улочки, те же дымящиеся трубы, тот же запах сливочного пива и жареных сосисок, доносящийся из паба. Гермиона глубоко вздохнула, впуская в себя этот запах. Здесь пахло детством. Здесь пахло домом. Она не стала заходить в паб — времени было мало, да и не хотелось объяснять знакомым, куда и зачем она направляется. Вместо этого она быстрым шагом направилась к воротам Хогвартса, которые виднелись вдалеке, за заснеженными полями. Замок встретил её настороженным молчанием. Ворота распахнулись без скрипа, словно ждали именно её. Гермиона шла по знакомой дороге к главному входу, и с каждым шагом сердце билось всё сильнее. Вот Большой двор, где они с Роном и Гарри сидели перед первым занятием по уходу за магическими существами. Вот вход в Большой зал, откуда доносились приглушённые голоса — шёл обед. Она не пошла в зал. Сначала — к директору. Минерва МакГонагалл ждала её в своём кабинете. За пять лет директор постарела, но взгляд остался таким же острым, как и всегда. При виде Гермионы она поднялась из-за стола и, вопреки протоколу, обняла её. — Девочка моя, — тихо сказала Минерва. — Я так надеялась, что ошибаюсь. Что дело закроют, что всё само рассосётся. Но чудес не бывает. — Не бывает, — согласилась Гермиона, отстраняясь. — Рассказывайте всё. С самого начала. Следующие три часа они провели за разбором документов, воспоминаний и отчётов. Минерва передала ей личные дневники погибших преподавателей, протоколы допросов студентов, которые выжили после нападений, и подробную карту мест преступлений. — Я назначила вам комнату в преподавательском крыле, — сказала Минерва под конец. — Но, в любом случае вы можете направиться в Гриффиндорскую башню. Это на случай если вам будет спокойнее в знакомых стенах. — Спасибо, профессор. — Гермиона улыбнулась впервые за долгое время. — Это... очень кстати. — Будьте осторожны, Гермиона. — Минерва сжала её руку. — Я потеряла слишком многих. Не заставляйте меня горевать снова. — Я постараюсь. Спустя неделю. Тишина в библиотеке Хогвартса была особенной, тягучей, как старое паточное пиво. Она давила на уши после дневной суеты замка. Гермиона сидела за дальним столом, у камина, который давно погас, согревая себя согревающими чарами. Вокруг неё громоздились стопки книг: «Эфирные проекции и магия призраков», «Тёмные искусства: грань жизни и смерти», «Наследие рода Блэк», «Теория магических субстанций». Прошла неделя её «одиночного заключения». Она успела переговорить с каждым преподавателем, пересмотреть все воспоминания о нападениях, которые смогли извлечь пострадавшие. Картина вырисовывалась чудовищная, но логика в ней, как и прежде, ускользала. Перед ней лежал лист с хронологией событий, именами жертв и местом преступления. Профессор Вектор — убита в Астрономической башне. Студент с Пуффендуя — найден мёртвым у Чёрного озера. Заклинание Трансфигурации наложено на Запретном лесу. Хаос. Гермиона потёрла переносицу и отодвинула бумаги. Взяла следующую книгу — потрепанный дневник одного из старых деканов. И тут её осенило. Хогвартс — это не просто школа. Это живое магическое существо. Его стены помнят всё. Если убийства происходят в разных, не связанных друг с другом местах, значит, и источник должен быть вездесущ. Не живое существо, которое перемещается. А что может быть вездесущим? Она резко захлопнула книгу. Пыль взметнулась в воздух. Призрак. Не просто призрак, а нечто гораздо более могущественное. Полтергейст? Но Пивз — это хаос ради хаоса, здесь же прослеживается злой умысел. Она снова взглянула на список жертв. Преподаватели, студенты... имена не связаны общей враждой. Но связаны местом. Хогвартс. Её пальцы задрожали. Она начала лихорадочно перебирать в памяти события Битвы. Кто погиб в этих стенах? Чья смерть была наполнена такой яростью, такой ненавистью, что могла оставить не просто призрака, а нечто более зловещее? Эктоплазменный сгусток, напитанный тёмной магией, который не ушёл, а затаился. Она перечислила имена погибших Пожирателей смерти. Крэбб... Тонкс (с содроганием подумала о нём)... Но их смерть была либо случайной, либо быстрой. И тут её взгляд упал на книгу «Наследие рода Блэк». Беллатрикс Лестрейндж. Убита миссис Уизли в пылу схватки. Взбешённая, обезумевшая от желания убить. Её смерть была наполнена чистой, сконцентрированной ненавистью, которая была смыслом её жизни. А где она умерла? В Зале. Но её тёмная магия, её фанатичная преданность Волдеморту... не могла ли она оставить след? Гермиона вскочила, опрокинув стул. Тишина взорвалась грохотом. Холодная, просчитанная жестокость убийств — это был почерк Беллатрисы. Она всегда была безжалостна. Но хаотичность? Беллатриса в жизни была безумна, импульсивна, её поступки нельзя было предугадать. Но в пытках и убийствах она была методична, как одержимая. Но если она — лишь тень, осколок души, не имеющий физической оболочки, способный лишь влиять, внушать, подталкивать? Империо и одержимость жертв! Она не могла вселиться сама, у неё нет на это силы. Но она может нашёптывать, заставлять смотреть, провоцировать... или просто присутствовать, питаясь страхом и смертью, становясь сильнее с каждым убийством. Ей не нужно тело. Ей нужна сама атмосфера замка. — Боже мой... — прошептала Гермиона, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод. — Это не «кто-то» вселяется в тела. Это место сошло с ума. Хогвартс... его стены помнят Беллатрикс. Она резко обернулась. В дальнем углу библиотеки, между стеллажами, где не горел ни один светильник, на мгновение сгустилась тьма. Тьма, которая, показалось Гермионе, смотрела на неё. В воздухе пахнуло затхлостью, холодом и едва уловимым, тошнотворным ароматом старых духов, которые Гермиона никогда не сможет забыть. Тишина стала звенящей. А затем из темноты донёсся едва слышный, издевательский смех, похожий на шелест сухих листьев. Зеркало. Гермиона замерла, всматриваясь в старинное, в полный рост, зеркало в тяжелой дубовой раме, стоящее в нише между стеллажами. Она не заметила его раньше — оно словно проявилось только сейчас, выступив из теней. Именно оттуда исходила эта ледяная, гнилостная аура. Разум кричал: «Отойди! Вызови подмогу! Это ловушка!» Но ноги, словно повинуясь чужой воле, уже сделали шаг вперед. Второй. Третий. Гермиона сжимала палочку так сильно, что костяшки пальцев побелели, но не могла заставить себя остановиться. Её вело к зеркалу не любопытство — это было наваждение, гипнотическое притяжение. Она остановилась в двух футах от стеклянной поверхности. Сначала она увидела только себя — растрепанные волосы, темные круги под глазами после бессонной недели, бледное лицо. Ничего необычного. Но чем дольше она вглядывалась, тем явственнее становились погрешности. Легкая рябь прошла по стеклу, искажая отражение. Её собственные черты поплыли, как акварель под дождем. Темные волосы начали удлиняться, виться в жесткие локоны. Глаза из карих превратились в черные, безумные, с расширенными зрачками. Спустя минуту Гермиона смотрела в лицо своей самой страшной догадки. На неё смотрела Беллатрикс Лестрейндж. Та самая хищная улыбка, то самое выражение превосходства и безумной радости, с которым она пытала родителей Невилла, с которым убивала Сириуса, с которой смеялась, стоя над беспомощными пленниками в Малфой-мэноре. — Здравствуй, Грязнокровка, — произнесло отражение голосом, который Гермиона слышала только в своих кошмарах. Высокий, певучий, с истерическими нотками. — А я уж заскучала тут, наблюдая за твоими жалкими потугами. Гермиона попыталась отвести взгляд, но не смогла. Её тело парализовало. Палочка в руке дрожала. — Признаюсь, я польщена, — продолжила Беллатрикс, склонив голову набок. В зеркале она оперлась рукой о невидимую раму, подаваясь вперед, словно могла выйти наружу. — Никто ещё не заходил так далеко. Остальные были слишком глупы или слишком трусливы. А ты... ты всегда была особенной, да? Беллатрикс рассмеялась — тем самым смехом, от которого у Гермионы кровь стыла в жилах. — Шрамик болит? Инстинктивно, Гермиона чуть не коснулась левой руки, того места, где Беллатрикс когда-то выжгла ей клеймо «Грязнокровка». Она сдержалась, но Лестрейндж заметила это движение. Её улыбка стала шире. — О, я помню, помню. Как ты кричала. Как умоляла. Как пах твой страх — восхитительно. А теперь ты пришла ко мне сама. Какая трогательная забота о безопасности других. Гермиона наконец нашла в себе силы разжать зубы. Голос прозвучал хрипло, но ровно: — Лестрейндж. Ты мертва. Я сама видела, как Молли... — МЕРТВА? — перебило отражение, и зеркало пошло рябью от ярости. — Молли Уизли? Эта толстая наседка? Она всего лишь уничтожила мое тело. Думаешь, такой пустяк мог остановить меня!? Беллатрикс Лестрейндж? Беллатрикс провела рукой по стеклу изнутри, и там, где прошли её пальцы, остались темные, дымящиеся следы. — Мой Лорд учил меня. Лорд открыл мне тайны, о которых вы, министерские крысы, даже не догадываетесь. Крестражи — это для любителей. Для тех, кто боится по-настоящему умереть и не возродиться. А я... я оставила себя здесь. В каждом камне, в каждой тени. Этот замок помнит меня. И я питаюсь его памятью, страхом и даже похотью, представляешь? Гермиона лихорадочно соображала. Теория подтвердилась — это не физическое вторжение, не классический призрак. Нечто среднее. Эфирная проекция, укорененная в магии самого замка. Как плесень, как гниль, въевшаяся в стены. — Ты не можешь причинить мне вреда, — твердо сказала Гермиона. — Ты всего лишь тень. Отражение. Бессмыслица без тела при правильном обращением с такими как ты. — Отражение? — Беллатрикс запрокинула голову и расхохоталась. — Милая девочка. Ты стоишь передо мной в полуночной библиотеке одна, без поддержки, без защиты. Ты уже в моей власти. Ты пришла ко мне сама. Беллатрикс приблизила лицо к стеклу вплотную. Её губы почти касались невидимой преграды. — Хочешь знать, что случилось с твоими предшественниками? С теми, кто пытался расследовать? Я не убивала их, Грязнокровка. Я просто... предлагала. Каждому из них. Страх. Жалость. Гнев. И они делали всё сами, а дальше я просто поглощала их душу. Дети знаешь.. Их страх другой... Он вкусный. На фоне него другие слишком пресны и не достойны моего внимания. Учитель всегда говорил: лучший слуга — тот, кто верит, что действует по своей воле. Он прав. Всегда прав. Зеркало задрожало. По его поверхности побежали трещины, но не наружу, а внутрь, закручиваясь в спираль. — Я сделаю тебе предложение, Гермиона Грейнджер, — голос Беллатрикс стал вкрадчивым, медовым. — Ты умна. Ты сильна. Ты ненавидишь меня так же сильно, как я ненавидела тебя. Мы могли бы... сотрудничать. — Сотрудничать? — Гермиона не поверила своим ушам. — О да. Ты дашь мне тело — своё тело, всего на несколько часов — а я дам тебе власть. Я покажу тебе, что скрывают эти стены. Тайны, которые не найти в книгах. Мы очистим Хогвартс от слабаков, от недостойных. А потом... потом, возможно, я оставлю тебя. Или нет. Беллатрикс улыбнулась — и в этой улыбке было всё безумие, вся жестокость, вся мания величия, которую Гермиона помнила так хорошо. — Что скажешь, Грязнокровка? Хочешь поиграть? Гермиона смотрела в глаза своему заклятому врагу. В зеркале Беллатрикс ждала ответа, и её отражение медленно, призрачно накладывалось на собственные черты Гермионы, смешиваясь, перетекая. Тишина в библиотеке стала абсолютной. Даже огонь в камине, казалось, перестал гореть. Гермиона медленно, очень медленно, подняла палочку. — Бесполезно, девочка, — усмехнулась Беллатрикс, наблюдая за поднятой палочкой. — Это всего лишь зеркало. Всего лишь одно зеркало. Она откинулась назад, скрестив руки на груди, и с видом превосходства оглядела библиотеку через стеклянную преграду. — Я могу перебраться на любой другой участок этого места. В любой камень, в любую тень, в любое стекло. — Её губы растянулись в хищной улыбке. — Например, в твою кровать. Как тебе такой вариант, а? Представь: просыпаешься ночью, а я рядом. Смотрю на тебя. Жду. Или еще лучше - в твою голову. Посмотрю на твои страхи, тайные желания... Уверена, что ты далеко не святоша, хоть и притворяешься серой мышью. Беллатрикс рассмеялась — тем самым каркающим, безумным смехом, от которого у Гермионы свело скулы. Гермиона стиснула зубы, но не опустила палочку. Она лихорадочно перебирала в памяти все известные ей контрзаклятия, все методы защиты от эфирных сущностей. Ничего не подходило. Беллатрикс была права — она была вездесуща. — Что же, я разочарована — Беллатрикс картинно вздохнула, поправляя прядь темных волос. — Если сотрудничать не хочешь... если так дорожишь своей убогой моралью и спасением бесполезных отродьев магии, то увидимся чуть позже. Она подалась вперед, и её лицо заполнило всё зеркало. Еë ухмылка превратилась в жестокий оскал безумца. — До встречи в твоих кошмарах, Грязнокровка. Изображение дрогнуло, пошло рябью, искажаясь, сворачиваясь в воронку. Темные локоны втянулись в никуда, безумные серые глаза померкли, и через мгновение в зеркале вновь стояла Гермиона — растрепанная, бледная, с побелевшими от напряжения губами. Тишина. Гермиона стояла неподвижно, глядя на своё отражение. Обычное отражение. Усталая женщина с большими глазами. Ничего больше. Только сейчас она заметила, что по щеке у неё катится капля пота. Или слеза? Она не знала. Даже знать не хотела. Палочка дрожала в опущенной руке. Где-то в замке часы пробили полночь. Гермиона вздрогнула, выходя из оцепенения. Она должна была вернуться в башню, должна была попытаться поспать, должна была... Она не успела додумать. Из темноты, из глубины зеркала, донёсся шёпот: — Спокойной ночи, Гермиона. Я приду к тебе. Обязательно придуприду и тогда мы поговорим как девочка с девочкой. Она выбежала из библиотеки, не оглядываясь. Спальня Гермионы. Гриффиндорская башня. Та же ночь. Она не пошла в выделенную ей гостевую комнату в преподавательском крыле. После разговора с зеркалом ноги сами принесли её сюда — в старую спальню девочек на седьмом этаже. Здесь всё осталось почти как прежде: те же кровати с балдахинами, то же окно с видом на озеро, тот же камин. Только кровати теперь были пусты. Только тишина была гуще. Гермиона все так же отчетливо помнила все моменты. Как зубрила именно здесь конспекты, чтобы идеально ответить на занятиях Снейпа, как помогала Джинни написать конспекты и делала за неë домашнюю работу, пока та бегала на свидания с Гарри. Полумна, чьи рассказы по ночам выходили за грань понимания. Они либо дискутировали на тему существования некоторых выдуманных мифических существ, либо не спали всю ночь, пока Джинни не покроется мурашками от страха, оправдывая их прохладой в комнате. Гермиона знала что это ложь и подруга имела свои страхи, хоть и прикидывалась бесстрашной. Гермиона наложила на дверь все защитные чары, которые знала. Запирающие, отпугивающие, сигнальные, даже древние руны нацарапала палочкой на косяке. Она понимала: это вряд ли поможет. Беллатрикс смеялась над зеркалом. Что ей дверь? Она легла на кровать, не раздеваясь, сжигая палочку в руке. Глаза слипались от усталости, но разум отказывался отключаться. Каждый шорох заставлял её вздрагивать. Тени в углах казались глубже, чем должны быть. Беллатрикс могла быть здесь. Наблюдать, ждать своего часа и наблюдать за паранойей девушки. Она всегда наслаждалась страхом, словно питалась им. «До встречи в твоих кошмарах». Гермиона прокручивала у себя эту фразу вновь и вновь. Легче не становилось. Она прекрасно понимала, что паника ни к чему хорошему не приведет. Нужно подойти к этоц задаче с холодной головой и наконец уснуть. Нужно выспаться и на утро проанализировать этот вечер, нужно найти слабые места, нужно найти лазейку. Беллатрикс не место здесь. Она должна уйти, необходимо убить эту душу пока не стало слишком поздно. А не наступило ли уже сейчас это поздно? Сон пришёл неожиданно — тяжелый, липкий, без предупреждения. Гермиона будто провалилась в небытие, в дали которого она услышала его - тот дикий безудержный смех. И он точно не предвещал ничего хорошего.