Сказки для Пети

Сизый петербургский вечер туманом сползал на Моховую, кутая крыши в плотную облачную дымку. За окнами затихал город, а в детской, оклеенной обоями с фрегатами и облаками, горела лишь лампа под зелёным абажуром, мягко освещая кресло-качалку, где устроились Тарас Петрович и маленький Петя. Малыш, прислонившись к отцовскому плечу, крепко вцепился в воротник его золотистого шёлкового халата. Он что-то лепетал на своём детском языке, переводя пухлый указательный пальчик с нарисованных на стене туч на те, настоящие, что тяжело лежали на соседних крышах. Тарас чуть прикрыл глаза, чувствуя сквозь мягкий шёлк халата тепло сына, и заговорил — тихо, едва слышно, в такт мерному поскрипыванию кресла: — Знаешь, Пётр, город наш не такой простой, каким кажется днём. Когда на Моховую ложится сизый туман, а фонари на набережной начинают дрожать в мутной дымке, всё меняется. Видишь, там, за стеклом, плывут облака? Они ведь не просто так там висят. Он приподнял свободную руку и плавно провёл ладонью из стороны в сторону. — За каждой такой тучей присматривает Старый Смолокур. Сейчас про него уже почти никто не помнит, но я-то знаю: на самом верху, над самыми крышами, у него зажжён огромный, невидимый костёр. Из этого костра круглый год валит густой, сизый дым — точь-в-точь как на севере, в артелях, где из сосновых пней гонят пахучую смолу. Только у этого деда смола небесная. Ходит он по карнизам, неслышный, как тень, и укутывает шпиль Петропавловки тёплым дымным одеялом, чтобы Петербург не продрог от залива. А если город слишком устал от дневного шума, Смолокур накрывает крыши густым серым пологом — и всё затихает. Тарас умолк. В комнате стало совсем тихо, лишь лениво поскрипывало кресло. Малыш слушал затаив дыхание, всё сильнее сжимая в кулачке скользкий шёлк отцовского халата. — Старику очень важно, чтобы дым шёл ровно, — продолжил Тарас, чуть наклонившись к самому уху сына. — Он терпеть не может, когда облака сбиваются в беспорядочные кучи или проливаются дождём раньше времени. Вот и ходит всю ночь, взбивает небесные перины. Ты смотри, Пётр, если сейчас приглядеться к той белесой полоске над крышей напротив, можно заметить, как он подправляет свой край. Видишь? Только глаза широко не открывай, а то спугнешь мастера. Он ведь застенчивый, работает только тогда, когда малыши уже почти видят сны, но еще крепко держат папу за халат… Петя и впрямь замер, уставившись в тёмный квадрат окна, где мгла медленно, почти гипнотически закручивалась в причудливые спирали. Дыхание его стало ровным и глубоким.  Сквозь полуприкрытые веки, когда сон уже путался с явью, мальчику почудилось, будто петербургская темень за стеклом действительно ожила. Там, высоко над Моховой, где газовые фонари расплывались янтарными пятнами, между дымоходами скользнула длинная, прозрачная тень. Из-за труб показался старик в холщовой, сотканной из тумана рубахе. Склонившись над соседней крышей, он бережно, словно поправляя кружевной подзор на детской кроватке, потянул за край сизое облако. На мгновение старый Смолокур обернулся. В темноте блеснули стёкла очков — круглые, как циферблат отцовских часов. Он чуть прищурился и приложил палец к губам, призывая к тишине, и в тот же миг за окном бесшумно проплыла запоздалая снежинка, похожая на искру его небесного костра. — Дедя… — пролепетал Петя и окончательно закрыл глаза. Последним, что он запомнил, был тихий шорох — то ли ветер задел раму, то ли дед-смолокур задёрнул над городом небесные занавески, желая всем доброй ночи. Тарас улыбнулся, чувствуя, как сын наконец затих, заснув на его груди. Сумерки окончательно поглотили комнату, оставляя их двоих на маленьком островке света под зелёным абажуром.  В этот момент в дверях появилась Настя. Она стояла, едва касаясь ладонью косяка, и её длинная тень шлейфом ложилась на ворс ковра. Свет лампы выхватывал из полумрака лишь край её домашнего платья и мягкий изгиб плеча. Анастасия чуть улыбнулась, слушая, как муж баюкает сына сказкой, в которой столичные фонари вдруг переплелись с рассказами о далеком Архангельске. Тихо шелестя платьем по паркету, она подошла ближе. Тарас, не открывая глаз, чуть повернул голову, узнав её по этому звуку. — Заснул? — одними губами спросила она. Тарас лишь едва заметно кивнул, не решаясь шевельнуть рукой, на которой покоилась голова сына. Настя опустила ладонь на высокую спинку кресла, коснувшись его плеча. В зелёном свете абажура её лицо казалось бледным и удивительно спокойным. Она долго смотрела на Петю, чьи ресницы ещё подрагивали во сне, а затем перевела взгляд на мужа. — Я сейчас подумала, — тихо произнесла она. — Пусть твой Смолокур строит над Петербургом какие угодно замки из дыма. Главное, что наш дом мы наконец-то достроили. Не будем его больше ломать. Пожалуйста.