Реджи: Анклав

Лодка ткнулась носом в берег. Артём спрыгнул первым, увяз в снегу по колено, выругался, выдернул ногу и протянул руку, чтобы помочь. Я спрыгнул сам. Реджи сиганул следом, провалился по брюхо, выскочил, отряхнулся — снег во все стороны. — Красава, — усмехнулся Артём. — Пошли. Я огляделся. Река. Широкая, чёрная, с белыми пятнами льда у берегов. На той стороне — лес. Тёмный, густой, уходит в серое небо. На этой — тоже лес. Но между лесом и водой — деревня. Домов восемь, не больше. Бревенчатые избы, крытые тёсом, некоторые поновее, некоторые старые, но все с виду крепкие. Окна целые, из пары труб дым — тонкий, ровный, тянется к небу, тает в серости. Между домами — дорожки. Расчищенные, утоптанные. Кто-то здесь следит за порядком. Заборы, калитки, сараи. В стороне — курятник. Слышно, как куры возятся, квохчут, кто-то из них вдруг возмущённо заорал. Вдали, на другом конце деревни, кто-то работал лопатой. Мужик, крепкий, в тёплой куртке, размеренно кидал снег в сторону. — Снег чистит, — кивнул на него Артём. — У него всегда порядок. Реджи навострил уши. Повернул голову к курятнику. — Не смей, — сказал я. Он посмотрел на меня обиженно, но остался на месте. Только вздохнул. — Сюда, — Артём кивнул на один из домов. Чуть на отшибе, но крепкий, ухоженный. Дым из трубы, крыльцо чистое, поленница дров под навесом, рядом — перевёрнутая лодка, старая, но целая. Мы подошли к крыльцу. Артём толкнул дверь — та подалась легко, без скрипа, значит, смазывают. Из избы сразу понеслись тепло и такие запахи, что я замер на пороге. Пахло травами. Сушёными, терпкими, въевшимися в стены. Дымом от печки. Чем-то кислым — то ли хлебом, то ли квашеной капустой. И ещё — рыбой. Не тухлой, нет. Вяленой, той самой, что висит где-то рядом и отдаёт ветром и солью. Я поднял голову. Под потолком, на балках, висели связки. Много. Грибы — белые, подосиновики, нанизанные на нитки, как бусы, пучки трав — судя по всему мята, зверобой, душица, я не все знал. Где-то в углу темнели связки лука и чеснока, заплетённые в косы. В сенях, у стены, стояли мешки. Несколько штук, плотные, холщовые, с чем-то тяжёлым внутри. Рядом, на полках, — стеклянные банки, закрытые тряпицами и перевязанные бечёвкой. В одной — тёмно-красный порошок, в другой — сушёные ягоды, в третьей — ещё что-то, я не разобрал. А у самого входа, на вбитых в стену гвоздях, висела рыба. Штук десять, не меньше. Лещи, плотва, может, и покрупнее была — я не всматривался. Сухая, твёрдая, с чуть отставшей чешуёй. Пахло от них морем, хотя до моря тут далеко. Артём обернулся, усмехнулся, увидев, как я разглядываю. — Мама запасливая, — сказал он. — У неё тут на год вперёд припасено. Проходи давай, чего встал? Я шагнул дальше, в избу. Там было жарко. Печь в углу гудела ровно, тяжело, как большой зверь. Русская, белёная, с лежанкой, на которой лежало стёганое одеяло и подушка. На печи, в чугунках, что-то булькало, пахло гречкой и мясом. У стены — стол. Массивный, дубовый, застелён чистой тряпицей. Лавки вдоль стен, застеленные домоткаными половиками. На полках — ещё банки, глиняные горшки, деревянные миски. И опять — травы. Уже не под потолком, а на стенах, в пучках, в мешочках, на подоконнике. Изба дышала запасами, жила ими. У печи стояла женщина. Лет шестьдесят с небольшим, но выглядела старше. Лицо морщинистое, руки натруженные, пальцы кривые, в узлах. Волосы седые, убраны под платок. Глаза светлые, живые. В руках она держала деревянную лопатку, которой только что мешала что-то в чугунке. Она обернулась на звук шагов, глянула на Артёма, потом на меня — и вдруг лицо её изменилось. Она увидела Реджи. — Ой, — выдохнула она. — А это кто ж такой?! Реджи подошёл к ней без страха, ткнулся носом в ладонь. Баба Зоя присела на корточки — с оханьем, держась за поясницу — и запустила пальцы в его шерсть. — Красивый-то какой! Беленький! Глаза-то, глаза — жёлтые, как янтарь! А ухо чего рваное? Подрался, поди, с кем? — С собаками, — сказал я. — я его отбил. Она подняла на меня глаза. Посмотрела долго, пристально, потом кивнула. — Вижу, не злой. Как звать то его? — Реджи. — Хорошее имя. Садитесь за стол. Есть будете? Она поставила на стол чугунок с гречкой. Рассыпчатой, дымящейся, с большими кусками мяса. Рядом — миску с солёными грибами, деревянную тарелку с сушёной рыбой и банку с красной крышкой. — Майонез, — сказала она, заметив мой взгляд. — Сами делаем. На яйцах, на масле, на укусе яблочном. Ешь давай. Я взял ложку. Плечо отозвалось болью, но это мне никак не помешало. Реджи сидел рядом, смотрел на стол, облизывался. Баба Зоя усмехнулась, отломила кусок рыбы, протянула ему. — На, солдат. Заслужил. Реджи взял аккуратно, не щёлкнув зубами, и улёгся у моих ног, довольно жуя. Я зачерпнул гречку с мясом, майонезом, отправил в рот. Тепло разлилось по телу. Соль, жир, мясо, каша. Правильная еда. Домашняя. — Вкусно, — сказал я. Баба Зоя кивнула, довольно. — Ешь. Всё ешь. У меня запасов на зиму хватит. Вон, — она кивнула на полку с банками, — там и клюква сушёная, и брусника. А в сенях грибы, рыба. Год продержимся. Артём засмеялся. — Мам, ты как всегда — война войной, а обед по расписанию. — А ты как хотел? — она погрозила ему ложкой. — Жрать охота всегда. А если не запасешься — зимой с голоду подохнешь. Я смотрел на неё, на стены, на запасы, на Реджи, который уже уснул, положив голову мне на ногу. — Хорошо у вас, — На этот раз сказать было чуть легче, но голос всё равно был очень хриплым. Баба Зоя посмотрела на меня, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое. — Живи, раз пришёл. Место есть. А там видно будет. И тут дверь распахнулась. Внутрь вошёл парень, лет шестнадцать, с ружьём за спиной, в аккуратно застёгнутой крутке, лицо серьёзное, взгляд цепкий. – Здрасьте – сказал он