Реджи: Анклав

Лодка шла ровно. Мотор тарахтел где-то сзади, ритмично, убаюкивающе. Вода за бортом — чёрная, холодная, пар поднимается над ней, хотя вокруг снег. Я сидел ближе к корме, прислонившись спиной к борту. Реджи устроился в ногах, положил голову мне на колено. Глаза закрыты, уши дёргаются — слушает даже во сне. Артём сидел на корме, одной рукой держал румпель, другой крутил какую-то верёвку. Молчал. Минут пять. Десять. Потом, видимо, надоело. — Слушай, — начал он. — Ты это... если молчать будешь всю дорогу, я, конечно, выдержу. Но ты хоть кивай иногда. А то я как в пустоту говорю. Прямо как в метро, батя рассказывал. Там все молчат, в телефоны смотрят, а ты стоишь и думаешь: «Я тут вообще живой или призрак?». Я кивнул. Он усмехнулся. — Ладно, сойдёт. Помолчал. Потом заговорил снова — уже не спрашивая, просто рассказывая. — Мы в Рыбино живём. Посёлок такой, на Водле. Впадает в Онежское озеро. Там раньше лес сплавляли, баржи ходили. Теперь — мы ходим. Я слушал. Реджи вздохнул во сне. — Город рядом — Петрозаводск. Если по реке подняться — упрёшься прямо в него. До войны большой был. Теперь... ну, не суйся туда. Он покрутил румпель. — Там безумцы. Много. Мы туда не ходим. Только по краям, если надо что-то найти. И то быстро, тихо. Я кивнул. — Рассказать про наших? Я кивнул снова. — Ну смотри. Главный по обмену — Константин. Скупщик. Мужик серьёзный, крепкий, накачанный — таким по лицу лучше не получать. Если к нему идёшь, сразу говори по делу. Он такое уважает. Без «здравствуйте-до свидания», сразу суть. Артём хмыкнул. — Покупает он странно. Холодильники, стиралки, телефоны мёртвые, карты старые... Говорит, всё пригодится, когда цивилизация вернётся. Я ему: «Константин, какая цивилизация? Там вирус, там безумцы...». А он: «Цивилизация — это не про электричество, это про память». Я моргнул. — Но самое крутое — он настолки покупает. Монополию. Карты, фишки, домики... И у него есть друг, Торговец. Микко зовут. Старик, лет шестьдесят, но выглядит на сорок. Зубы золотые, улыбается постоянно, кепочка смешная, без козырька. Хитрый, жадный до копейки, но добрый. Не обидчивый вообще. Я слушал. — Продаёт он всё. Инструменты, гвозди, ножи. Консервы, гречку, рис, макароны — у него есть, если знать подход. А если доверишься, может и патроны продать. К пистолету, к ТТ. Сам ухоженный, чистый — смотришь и думаешь: «Ты как тут такой свежий остался?» Он помолчал. — Ещё механик есть. Алимхат, татарин. Если он не пьяный — это повод вызывать сапёров. Потому что если Алимхат трезвый, значит, либо апокалипсис кончился, либо он умер. А он не умирает. Пьёт каждый день, но технику чинит так, будто она его продолжение. Дай ему мотор — он его с закрытыми глазами разберёт и соберёт. Только бутылку принеси. Обязательно. Реджи во сне зарычал тихо — видимо, кого-то догонял. — А меня... ну, у меня мать есть, — голос Артёма стал тише. — Баба Зоя. Ей чуть за шестьдесят, но она уже старая. Спина больная, ходит с трудом. Настойки делает на каштанах, от боли помогает. Помнит время до всего этого. Рассказывает иногда... я слушаю. Отец у меня был... он про метро рассказывал. Как там люди молчат, друг друга не видят, в телефоны уткнулись. Я думал — врёт. А теперь понимаю, что, наверное, так и было. Он замолчал. Посмотрел на меня, на реку, снова на меня. Потом вдруг заговорил быстрее. Слова понеслись, налезая друг на друга: — Слушай, а ты вообще видел настольные игры? Ну настоящие? Константин говорит, цивилизация вернётся, люди снова будут в них играть, сидеть вечером, чай пить, в Монополию резаться! А Микко всегда выигрывает, у него зубы золотые сверкают, он такой: «Золото для удачи!» А Алимхат приходит, засыпает за столом, но даже во сне чинит, представляешь? А баба Зоя говорит, раньше стиральные машинки были, кнопку нажал — и бельё чистое, а мы в проруби полощем! А метро! Батя говорил, станции красивые, с мрамором, с люстрами, люди ходили и не замечали, а теперь бы я посмотрел! Там поезда под землёй, лампочки везде, светло, можно книжку читать! А ты как думаешь, если цивилизация вернётся, люди снова будут в метро ездить? Или забудут? Батя говорил, там станции... Я перестал разбирать слова. Оставался только поток — быстрый, невнятный, как вода на порогах. Артём говорил и говорил, размахивал рукой, смотрел то на меня, то на реку, то в небо. Потом вдруг засмеялся — громко, сам над собой. — Ладно, молчун, — сказал он, махнув рукой. — Молчи. Я и за двоих могу. Лодка плыла дальше. Реджи во сне ткнулся носом мне в руку. Я погладил его.