Принцип сообщающихся сосудов

      Понедельник наступил неизбежно, как удар токарного станка по заготовке — грубо, неумолимо и точно по графику. Саша влетела в аудиторию за пять минут до звонка, запыхавшаяся после бега по лестнице — лифт в университете традиционно не было. Сердце колотилось где-то в районе ключиц, отдаваясь пульсом в висках и кончиках пальцев, которые предательски дрожали, когда она пыталась расстегнуть молнию на рюкзаке.       Она плюхнулась на своё обычное место, во втором ряду у окна, которое считала если не счастливым, то хотя бы безопасным. Раскрыла тетрадь, машинально зажала карандаш в зубах, но строчки «гидравлика, лекция 7» расплывались перед глазами, превращаясь в цветные пятна, похожие на те, что плавали перед глазами после того, как она, зажмурившись, вспоминала пятничный вечер. Щеки мгновенно вспыхнули, и она уткнулась в тетрадь, делая вид, что внимательно перечитывает прошлую лекцию.       В аудитории стоял обычный предлекционный гул. Кто-то дожевывал бутерброды, кто-то переписывал домашку у соседа, кто-то жаловался на бессонную ночь за компьютером. Саша не слышала ничего. Она сидела, вцепившись в ручку, и считала секунды.       Антон Игоревич вошел ровно со звонком — минута в минуту, словно у него внутри был встроенный хронометр, выверенный по атомным часам. Строгий темно-серый пиджак сидел на нём безупречно, ни единой складочки, ни пылинки.       Собранный, холодный взгляд скользнул по аудитории, цепко фиксируя опоздавших, пустующие места и шепчущихся на задних рядах. Его лицо было непроницаемо — гладкая маска преподавателя, видавшего виды, уставшего от студенческой безграмотности и привыкшего к равнодушию. Когда его глаза на долю секунды задержались на Саше, в них не промелькнуло ни единой эмоции. Ноль. Пустота. Лёд. Будто не было ни пятницы, ни лаборатории, ни его рук на её талии, ни того, как он шептал её имя, уткнувшись лицом в её волосы.       Саша почувствовала, как внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз, в область желудка. Неужели ему всё равно? Неужели это был просто… порыв? Она судорожно сглотнула и заставила себя смотреть на доску.       — Итак, — начал он ровным, лекторским голосом, в котором, однако, прорезались привычные язвительные нотки. Он положил свой потрепанный рюкзак на парту, неторопливо расстегнул его, достал записи. — Тема сегодняшней экзикуции: «Рабочие жидкости гидравлических систем и их свойства». Или, как это называют гуманитарии, «масло масляное». — Он сделал паузу и обвел аудиторию взглядом. В этом взгляде читалось такое неподдельное сомнение в умственных способностях присутствующих, что несколько человек на задних рядах инстинктивно втянули головы в плечи. — Надеюсь, все успели выспаться за выходные, потому что спать на моей лекции я категорически не рекомендую. Чревато внезапным интересом с моей стороны и проверкой конспекта. А проверять я умею въедливо. До седьмого пота. До мелкого почерка.       Он сделал паузу, давая угрозе устояться.       — Записываем. По возможности — связными предложениями и без орфографических ошибок. Я знаю, для некоторых это вызов, но постарайтесь. Представьте, что вы не инженеры будущего, а хотя бы просто грамотные люди. Напрягите своих тараканов в вакууме, им полезно побегать.       Саша записывала. Покорно, старательно, выводя буквы с неестественной аккуратностью, но в голове была густая каша, хуже любого эмульсола, который она когда-либо видела в пробирках. Она украдкой поглядывала на него из-под чёлки. Он стоял у доски с мелом в руке, чертил схемы — ровные, чёткие линии, — сыпал терминами и цифрами, и его голос — этот ровный, лекторский, с лёгкой, привычной издевкой — казался ей сейчас почти невыносимо чужим. Она ловила каждое его движение: вот он поправил сережку-кольцо в левом ухе, вот провёл рукой по волосам, вот обернулся к доске, и она видела напряжённые мышцы спины под водолазкой. Она поймала себя на мысли, что ищет в его движениях хоть что-то от того человека из лаборатории. Тщетно. Это был другой человек. Чужой. Недосягаемый.       К середине лекции он заметил парня на третьем ряду, который откровенно клевал носом, уронив голову на сложенные руки.        — Кончалов, — голос Антона Игоревича прозвучал негромко, но с такой ледяной отчётливостью, что паренек дёрнулся, будто его ударили током. — Я понимаю, что свойства минеральных масел могут навевать сон, сравнимый с колыбельной. Но давайте договоримся: вы либо делаете вид, что слушаете, либо я делаю вид, что ставлю вам автомат. Исход в обоих случаях для вас плачевен. Потому что автомат я вам не поставлю. А вот незачёт — легко.       —Я Качалов, а не…       — Ходить на лекции надо чаще, тогда запомню! — Брови мужчины свелись к переносице, самые внимательные должны были заметить, как он закатил глаза, когда разворачивался обратно к доске.       Пара человек хихикнули. Качалов покраснел и уставился в тетрадь с таким видом, будто надеялся прожечь её взглядом.       Саша невольно улыбнулась уголком губ. Это было так в его стиле — язвительно, точно, беззлобно, но уничтожающе. Она подняла глаза и вдруг встретилась с ним взглядом. Всего на секунду. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, быстрое, как искра, и тут же погасло. Он перевёл взгляд на доску, продолжая лекцию. Но Саше этого хватило. Сердце снова забилось ровнее. Он помнит. Он там, внутри этой маски.       После лекции он, как обычно, задержался у стола, неторопливо собирая бумаги в свой неизменный рюкзак переживший, по ощущениям атомную войну. Саша медлила, с маниакальным усердием перекладывая ручки в пенале с места на место, хотя отлично знала, что все они лежат в идеальном порядке. Она делала вид, что проверяет, все ли листы на месте, что-то помечала на полях, хотя мысли были заняты совсем другим. Поток студентов схлынул, стихая в коридоре. Гул голосов удалялся, шаги затихали. Когда стало тихо, она подняла голову и встретилась с ним взглядом.       В его глазах наконец-то появилась та самая теплота. И даже что-то похожее на смешинку. Лёд растаял, маска слетела, оставив живое, усталое, но такое родное лицо. Он чуть заметно усмехнулся уголком губ — та усмешка, которую она уже начала различать среди прочих его гримас: чуть ироничная, чуть усталая, но бесконечно нежная.       — Ну, здравствуй, — сказал он тихо, но обычным голосом. Он облокотился на стол, скрестив руки на груди. — Как прошли выходные?       — Нормально, — выдохнула она, чувствуя, как отпускает напряжение, и невольно улыбаясь в ответ. — Вспоминала кое-что. И кое-кого.       — Я тоже. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая остатки лекционной усталости. — И даже, кажется, не всё потерял в памяти. — Он улыбнулся уже открыто, но тут же посерьёзнел, бросив быстрый взгляд на дверь. — Так. Предлагаю без конспирологии. Сегодня вечером. Часов в семь. У центрального входа. Только давай без пробежек на глазах у вахтёрши, она женщина подозрительная, ещё запишет меня в серийные соблазнители. А мне репутация дорога как преподавателя, а не как героя-любовника из дешёвого сериала.       — Хорошо, — прошептала она, чувствуя, как внутри разливается предательское тепло, несмотря на его ироничный тон. Она смотрела на его руки, лежащие на столе, и вспоминала, как они касались её.       — Тогда до вечера, Александра, — громко и официально произнёс он, заметив мелькнувшую в коридоре тень. — И всё-таки приведите конспекты в порядок. Вопросы на экзамене будут каверзные. Я серьёзно. Готовьтесь.       Она выскользнула из аудитории, чувствуя себя так, словно только что сдала самый сложный экзамен в жизни, но получила на нём высший балл. Ноги были ватными, а на губах всё ещё держалась глупая счастливая улыбка. ***       Оставшийся день тянулся невыносимо медленно. Пары по материаловедению, по высшей математике — всё проходило мимо неё, сквозь неё. Она смотрела на доску, но видела только его лицо. Писала формулы, но выводила его имя. На большой перемене она забежала в туалет и долго смотрела на себя в зеркало. Щёки раскраснелись, глаза блестят. «Ты влюбилась, дурочка, — сказала она своему отражению. — По уши. В преподавателя. В мужика, который старше тебя на… неважно. В мужика, который читает лекции про вязкость и имеет язвительный характер». Отражение согласно кивнуло и улыбнулось ещё шире.       Домой она прилетела, как на крыльях. Перерыла весь шкаф в поисках того, что надеть. Что-то скромное, но не скучное. Что-то красивое, но не вызывающее. В итоге остановилась на тёмно-синем платье-свитере, мягком, облегающем, но не вульгарном. Волосы распустила, лишь слегка подкрутив концы. Макияж — чуть-чуть, только подчеркнуть глаза. Она хотела понравиться ему. Не как студентка, а как женщина.       В семь она уже ждала у входа, кутаясь в пальто. Вечер был промозглым, с мелкой моросью, которая противно оседала на волосах и лице. Она то и дело вытирала щёки, боясь, что тушь потечёт. Нервно кусала губы, поглядывая на часы на телефоне. Без пяти семь. Четыре минуты. Три. Две. Ровно семь.       Машина, серебристый седан, бесшумно подкатила ровно в семь, словно материализовалась из дождя. Он открыл дверцу изнутри, и Саша скользнула на нагретое пассажирское сиденье, пахнущее кожей и сигаретами. Антон тут же тронулся с места, ловко лавируя между припаркованными машинами, словно уходил от слежки.       — Замёрзла? — спросил он, протягивая руку и накрывая её ладонь своей. Простое прикосновение обожгло током. Она почувствовала тепло его пальцев, их уверенность, и мурашки побежали по руке вверх, к плечу.       — Есть немного, — призналась она, сжимая его ладонь в ответ.       — В машине климат-контроль, между прочим, — он кивнул на панель, где горели приятные оранжевые огоньки. — Я не настолько чёрств, чтобы морозить женщин. Хотя, судя по твоим конспектам, ты у нас девушка закалённая.       — При чём тут конспекты? — не поняла она, поворачиваясь к нему. В полумраке салона его профиль казался вырезанным из камня — чёткая линия челюсти, прямой нос, сосредоточенный взгляд на дороге.       — При том, что тему прошлой лекции ты, кажется, записывала в глубоком трансе. Я потом глянул, у тебя там «вязкость» через «и» два раза написана. — Он покосился на неё, и в глазах блеснула усмешка. — И это после того, как я лично, можно сказать, на пальцах всё объяснял. Причём, заметь, очень доходчиво объяснял, а это слово большими буквами на доске написал! — Он хмыкнул, но в голосе не было осуждения, только теплая, ласковая насмешка.       — Я волновалась, — тихо сказала она, отводя взгляд.       — А, ну если волновалась, тогда вопросов нет. — Он отпустил её руку, чтобы переключить передачу, и Саша почувствовала мгновенный холод, — Волнение — страшная сила, способная разрушить даже «вязкость». Ладно, исправим. У тебя есть для этого все возможности. — Он бросил на неё быстрый взгляд, и в полумраке салона она увидела, как смягчились его глаза. — Куда поедем? Есть вариант парадный — ресторан с видом на реку. Есть непарадный — ко мне, с видом на книги по сопромату и, возможно, ужин из того, что не успело испортиться. Предупреждаю сразу, холодильник у меня — филиал «Леса самоубийц» для мышей.       — К тебе, — ответила она без колебаний. Ей не нужны были рестораны. Ей нужен был он.       — Мудрое решение, — кивнул он. — В ресторанах, знаешь ли, тоже полно вахтеров, только называются они администраторами. И чаевые просят. А я человек экономный. Да и в персонале, точно какой-то студент затеряется. ***       Его квартира оказалась именно такой, как она и представляла, но в деталях, которые она не могла вообразить. Маленькая, чистая, но все равно, какие-то мелкие детали создавали ощущение беспорядка и захламленности. Минимум мебели, стеллажи до потолка, забитые книгами по инженерии, физике и, что удивительно, парой томиков Стругацких и других книг классиков и малоизвестных писателей-фантастов. На журнальном столике лежал раскрытый ноутбук и стояла чашка с давно остывшим кофе. На стене висели разные фотографии: от просто молодого мужчины, до больших компании, которая представала в разных ампула, вот они стоят после турнира по хоккею, в форме, с клюшками и красные, но счастливые, в другой рамке они же, но за шахматными досками. И везде, неизменно мелькал Антон Игоревич.       — Чай? Кофе? Или сразу перейдём к допросу с пристрастием? — спросил он, сбрасывая пальто прямо на кресло в прихожей, позволяя себе наконец эту домашнюю небрежность. Он повесил её пальто на вешалку, аккуратно, расправив плечики.       — Кофе, — улыбнулась Саша, оглядывая гостиную. Она сняла обувь и ступила на тёплый пол босыми ногами.       Пока он возился на кухне (она слышала, как заурчала кофемашина, как звякнула ложка о чашку), она рассматривала корешки книг. «Теоретическая механика», «Гидрогазодинамика», «Сопромат» в трёх томах. Всё знакомое, родное, но какое-то чужое в этом незнакомом пространстве. Она провела пальцем по одному из томов и улыбнулась. На корешке «Сопромата» была аккуратно наклеена бумажка с ироничной надписью от руки: «Пособие для выживания. Издание 3-е, дополненное». Присмотревшись к подоконнику, Саша заметила пепельницу, почти до краев заполненную окурками и грязую чашку с давно остывшим чаем.       — Это я студентам особо ретивым дарю, — раздался голос за спиной. — На память. Чтобы знали, что их ждёт. — Это он явно про книги, но мысли девушки уже далеко.       Саша обернулась. Антон вошёл с двумя дымящимися чашками, поставил их на столик и бесшумно приблизился. Обнял за талию, прижался губами к макушке. Она закрыла глаза, вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань водолазки.       — Нравится моя пещера?       — Уютно, — соврала она, чувствуя его тепло. — Но чувствуется, что здесь живёт очень одинокий и очень расхлябанный мужчина. — Она повернулась в его руках, обвела взглядом комнату. — У тебя так много фотографий… А ты не сохраняешь мелкие побрякушки, они же тоже хранят в себе память. Или ты не сохраняшеть такое. Например тот кубок на фото с хоккея, мне кажется такая вещь должна стоять на видном месте, где он?       — В голове, — усмехнулся он. — Вещи только пыль собирают. Я прагматик. Мне достаточно книг, мыслей и фотографий. Ну, и теперь тебя. Ты хочешь здесь что-то поменять? — спросил он с усмешкой, разворачивая её к себе полностью. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе.       Она заглянула в его глаза — сейчас они были тёплыми, с хитринкой, и такими глубокими, что можно было утонуть.       — Посмотрим. Это зависит от условий договора.       — Ах, договора? — он изогнул бровь, и эта его привычка показалась ей невероятно сексуальной. — Ну, режим работы у меня ненормированный, выходные по требованию, аванс — авансом, а расчёт — любовью. Идёт? — Он говорил это шутливо, но в глазах была такая серьёзность, что у Саши перехватило дыхание.       Вместо ответа она поцеловала его сама.       Поцелуй был долгим, тягучим, как утренний мёд, который он, судя по пустому холодильнику, вряд ли когда-либо пробовал. Он пах сигаретами и домом, тем неуловимым запахом, который бывает только у любимого человека. Его руки скользнули под её платье, поглаживая поясницу, поднимаясь выше по спине, и она выдохнула ему в губы:       — Соскучилась.       — Я тоже, — прошептал он хрипло. — Идиотское состояние, между прочим. Для мужика моего возраста и склада характера — просто катастрофа. Не спал, не ел, на лекциях вместо формул твоё имя писал.       — Правда? — она отстранилась, заглядывая ему в глаза.       — Шучу, — он улыбнулся, погладил её по щеке. — Но про катастрофу, серьёзно.       Он подхватил её на руки, легко, будто она ничего не весила, и понёс в спальню. Здесь тоже было вроде и заполнено, но будто не живое: широкая кровать, не застеленная, одеяло и подушка слились в едином не убранном танце, тумбочка с торшером, на тумбочке пара книг и снова кружка. Но всё это вдруг перестало иметь значение, когда он опустил её на кровать и начал раздевать, медленно, смакуя каждое движение.       Он сел рядом, провёл рукой по её волосам, разбросанным по подушке.       — Знаешь, в чём прелесть инженерного образования? — спросил он, расстёгивая пуговицы на её платье. — В том, что ты привыкаешь всё делать тщательно. Без спешки. Доводить до совершенства.       Она смотрела на него снизу вверх, заворожённая его движениями, его сосредоточенным лицом. Он снял с неё платье, отбросил в сторону, провёл пальцем по ключице, по плечу.       — Красивая, — сказал он тихо. — Очень.       — Ты тоже, — выдохнула она, касаясь его щеки.       Он усмехнулся:       — Мужчины не бывают красивыми. Мы бываем брутальными. Или интересными. Я, надеюсь, отношусь ко второй категории.       — Ты относишься к категории «хочу», — ответила она, притягивая его к себе.       Эта ночь была не похожа на ту, в лаборатории. Не было лихорадочной спешки, страха быть застигнутыми, дрожи от каждого шороха. Была нежность, долгая, всепоглощающая, и его тихий, чуть насмешливый голос, который комментировал происходящее с интонациями лектора, но слова были совсем другие.       — Так, — прошептал он, целуя её плечо, шею, спускаясь ниже. — Изучаем объект. Объект, судя по всему, исключительной важности. Требует детального подхода. Начнём с внешнего осмотра. — Губы аккуратно дотронулись до кулючицы. С каждым прикосновением сыпались ласковые слова и комплименты.       Он изучал её тело так, словно это была самая важная схема в его жизни — внимательно, бережно, с уважением к каждой детали. Она отвечала ему, уже смелее, раскованнее, даря и принимая ласку, и слышала, как сбивается его дыхание, как исчезает ирония, остаётся только хриплое, жаркое:       — Саша…       А потом был момент, когда время остановилось. Когда она смотрела в его глаза, расширенные зрачки, и видела в них отражение себя — своей страсти, своей нежности, своего желания. И когда он прошептал: «Я…» — и замолчал, не договорив. Но она поняла. И ответила ему поцелуем. ***       А после они лежали в темноте, укрытые серым пледом. За окном шумел дождь со снегом, барабаня по карнизу, стекая по стеклу мутными ручьями. Он курил в приоткрытое окно, пуская дым в ночь, в дождь, в темноту, и рассказывал ей о своих студенческих годах.       — …а он говорит: «Игорич, ты вообще оху…? — мужчина вопросительно поднял бровь, молча спрашивая, можно ли выражаться, при данной даме, на что получил одобрительный кивок— охуел? Это ж деканат!» А я ему: «А мне плевать, я прав». Ну и выгнали бы, наверное, если бы не моя дипломная работа. Она оказалась настолько хороша, что завкафедрой лично пошёл к ректору разбираться. Так и остался.       Он говорил и говорил, словно прорвало плотину. О первой любви, которая закончилась так же внезапно, как началась — она уехала в другой город и вышла замуж. О том, как выбирал эту квартиру — долго, нудно, с замерами уровня шума и инсоляции, чем довёл риелтора до нервного тика. О том, как защищал диссертацию и как боялся провалиться, хотя всем казался непробиваемым.       Саша слушала его голос — низкий, чуть хриплый после всего, — чувствовала тепло его тела, вдыхала запах дождя и табака и понимала, что пропала. Пропала окончательно и бесповоротно. Она приподнялась на локте и посмотрела на него. В свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь занавески, его лицо казалось высеченным из мрамора, но живым, тёплым, родным.       — Антон, — тихо позвала она.       — М? — он повернул голову, стряхивая пепел от сигареты в пепельницу, стоящую на подоконнике.       — А ты правда будешь меня мучить на экзамене каверзными вопросами?       Он усмехнулся той самой, своей, язвительной усмешкой. В темноте блеснули его глаза.       — Сашуля, — протянул он, затягиваясь. — Экзамен — это святое. И да, я буду тебя мучить. Но, в отличие от остальных, у тебя есть уникальная возможность на практических занятиях… ну, скажем так, повысить успеваемость. — Он выпустил дым в окно и повернулся к ней. — Аморально? Возможно. Заманчиво? Ещё бы. — Он потушил сигарету и притянул её к себе, укрывая пледом, лежавшем на компьютерном синем стуле. — А теперь спи. Завтра на работу. То есть на лекции. И про вязкость больше не путай, ладно? А то мне придётся принимать дополнительные меры воспитательного характера. А они у меня, знаешь ли, суровые.       — Какие? — сонно спросила она, утыкаясь носом в его плечо.       — Ну, например, дополнительные практические занятия. Ночные. С пристрастием, — прошептал он ей в ухо, и она почувствовала, как его губы касаются мочки.       — Я согласна на пересдачу, — пробормотала она, засыпая, уже лежа на кровати, в объятьях любимого мужчины. ***       Утро наступило слишком рано. Разбудил её не будильник, а луч солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, и запах свежесваренного кофе. Саша открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потом вспомнила всё. Повернула голову — подушка рядом была пуста, но хранила вмятину от его головы.       Она села на кровати, прижимая к себе плед. На тумбочке лежала записка, придавленная очередной, уже новой чашкой. Почерк был размашистый, неразборчивый, округлой, с отпечатком черчения в каждой букве:       «Саша. Я на кафедру (да, у меня там тоже есть дела, кроме чтения лекций). Кофе на кухне. Завтрак в холодильнике (чудо, я даже сходил в магазин). В университет приезжай к третьей паре, я всё равно буду занят. И да, постарайся не опаздывать.       Твой старый вредный дед и преподаватель по совместительству.       P.S. Вязкость пишется через «я».       Она улыбнулась, прижала записку к груди, потом бережно сложила и спрятала в карман платья, валяющегося на полу.       На кухне её ждал идеальный порядок и чашка еще горячего кофе. В холодильнике и правда обнаружились йогурт, фрукты и даже круассан. Она ела, глядя в окно на серый утренний город, и чувствовала себя почти счастливой. Почти, потому что где-то внутри уже зарождался страх. Страх того, что это может закончиться. Что кто-то узнает. Что его характер однажды обратится против неё. Но она отгоняла эти мысли. Сегодня она хотела просто быть счастливой.       В университет она приехала за десять минут до третьей пары. У входа столкнулась с одногруппницами, которые что-то оживлённо обсуждали.       — Сашка, ты где пропадала? — спросила Юна, подруга. — Мы вчера в кино тебя хотели позвать, тебя не было в комнате!       — Дела были, — уклончиво ответила Саша, чувствуя, как краснеют щёки.       — Какие дела? — Юнона подозрительно сощурилась. — Ты какая-то светящаяся вся. Влюбилась, что ли?       — С чего ты взяла? — Саша постаралась принять равнодушный вид, но сердце ухнуло в пятки.       — Да по тебе видно, — махнула рукой подруга. — Ладно, расскажешь потом. Пошли, а то опоздаем.       Они вошли в вестибюль, и Саша сразу увидела его. Антон Игоревич стоял у расписания с каким-то пожилым профессором, о чём-то оживлённо беседуя. Он был в синей толстовке на молнии и с порванными от долгой носки рукавами, собранный, строгий, с непроницаемым лицом. Их взгляды встретились на секунду. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти незаметное, и тут же погасло. Он едва заметно кивнул — так, что никто бы не заметил — и отвернулся.       Саша прошла мимо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она слышала его голос, объясняющий что-то профессору, ровный, спокойный. И этот контраст с тем, кем он являлся ей ночью, с его хриплым шёпотом, с его руками на её теле, был почти невыносим.       На паре по материаловедению она сидела и смотрела в одну точку, думая только о нём. О том, как он улыбался ей утром, когда думал, что она спит. О том, как накрывал её одеялом, когда она замёрзла ночью. О том, как шептал её имя.       — Саша! — голос преподавателя вывел её из забытья. — Вы с нами? Я спросила про структуру стали.       — Простите, — Саша покраснела. — Я задумалась.       — Это заметно, — сухо сказала преподавательница. — Будьте внимательнее.       Саша заставила себя сосредоточиться, но мысли то и дело ускользали. Только когда пара закончилась, она выдохнула.       В коридоре её ждал сюрприз. Антон Игоревич шёл навстречу с папкой в руках. Поравнявшись, он чуть замедлил шаг и тихо, почти не разжимая губ, сказал:       — Зайдите после пар в лабораторию. Нужно обсудить вашу курсовую.       И прошёл мимо, даже не взглянув.       Саша замерла. Лаборатория. То самое место. Сердце забилось чаще.       После последней пары, когда большинство студентов разошлись, она подошла к двери лаборатории. Постучала. Голос изнутри:       — Открыто.       Она вошла. Антон стоял у того самого дивана, на котором снова было накидано кучу хлама. Он поднял голову, и на его лице появилась та самая, настоящая улыбка.       — Заходи, — сказал он просто. — Закрой дверь.       Она закрыла и прислонилась спиной к двери, глядя на него.       — Ты хотел обсудить курсовую?       — Ага, — он отложил ручку и подошёл к ней. — Я хотел обсудить, какого чёрта ты такая красивая сегодня, что я весь день думаю только о тебе.       Он взял её лицо в ладони и поцеловал — долго, сладко, так, что у неё подкосились ноги.       — Антон, — прошептала она в перерыве между поцелуями. — Здесь же могут…       — Никто не придёт, — ответил он. — Я проверил. У меня сегодня окно, и я твёрдо решил посвятить его повышению твоей успеваемости. Практическим путём.       — А если всё-таки? — выдохнула она, но уже не сопротивлялась.       — Значит, будем быстрее, — усмехнулся он, целуя её шею. — Ты же знаешь, я умею работать в режиме цейтнота.       И снова был страх, и снова был риск, и снова было это сумасшедшее, запретное счастье — здесь, в лаборатории, где всё началось. Только теперь они были осторожнее, тише, но от этого только острее.       А после они сидели на подоконнике, пили чай из его термоса и смотрели на закат над университетским парком.       — Саш, — сказал он вдруг серьёзно. — Ты понимаешь, что мы делаем? Понимаешь риски?       — Понимаю, — ответила она, глядя на него. — Но мне всё равно.       — Мне не всё равно, — он взял её за руку. — Я не хочу, чтобы ты пострадала. Если что-то пойдёт не так…       — Не думай об этом, — перебила она. — Давай просто… будем. Пока можем. Хорошо?       Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было столько всего: и нежность, и тревога, и надежда.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Будем. Но по правилам. Моим правилам.       — Каким?       — Во-первых, на людях я для тебя только преподаватель. Во-вторых, никаких звонков и сообщений без крайней необходимости. В-третьих… — он запнулся.       — Что в-третьих?       — В-третьих, если тебе станет страшно или больно, ты мне скажешь сразу. И мы прекратим. Я не хочу быть причиной твоих слёз.       Она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди.       — Не будет слёз. Будешь только ты.       Он поцеловал её в макушку и ничего не ответил. Только сильнее прижал к себе, глядя в окно на догорающий закат.       За окнами лаборатории медленно зажигались фонари, и ночь снова вступала в свои права, готовая укрыть их тайну своей темнотой.