Мы только начали

Вспыхнувший аромат полыни. Ее будто бы кто-то подсластил, а потом решил сжечь. Ли наворачивает круги по комнате. В люльке спит их сын, которому вот-вот стукнуло пять месяцев, совсем маленький, но смышленный. Знает пап и тянется к ним охотно. Прикормленный с рук Чанбина, благоволит и ему, параллельно надувая губки, когда видит дурашливого дядю Джисона. Все рады. Так сильно, что Ли даже забыл о такой штуке, как гон. Обычно в подразделении дают блокаторы. Они работают полгода, после чего нужно переждать одну вспышку, и вновь получить лекарство. Тут же было по-другому. Вся деревня держалась на Сынмине, который сотрудничал с Чонином из другого поселения и доставлял медикаменты, какие только найдет. Среди них подавителей для альф не было. Немного ужасно, наверное? Свой последний гон, как и все предыдущие, парень провел в закрытой комнате с хорошей вытяжкой. Там он скулил побитой собакой и чуть не снес железную дверь, которая сдерживала его несколько дней. Альфам запрещено пользоваться омегами. Они выше инстинктов и не должны превращаться в скулящее месиво. Сейчас же, в кругу своей семьи, Минхо не ощущает ничего иного, как страх. За то, что не сможет сдержать дурацкие инстинкты. За то, что навредит мужу и сыну. Тот лишь доверчиво тянется к нему ладошками и пыхтит недовольно, наблюдая, как отец хмурит брови. Капризуля. Минхо ласково называет его так, ведь стоит ему отойти далеко и надолго, как мальчик моментально начинает крутить головой и искать своего родителя. Джисон и Чанбин совсем его разбаловали. Притаскивают вечно игрушки, сладкое без добавок и не аллергенное. На руках таскают и сюсюкают, чуть ли не дерясь за внимание своего названного племянника. Вся деревня помогала им двоим. Приносила мясо, наказывая кормить родившего. Помогли построить люльку, когда прошлая стала уже мала. Малыш рос интенсивно. У Сону зеленые глаза и темные волосы. Удивительное сочетание. Глаза наверняка остались от биологического отца, вот только про маму Хвана и его родственников ведь тоже неизвестно. Его мимика живая и сам он весь хрупкий. Пришлось простоять несколько ночей на балконе, чтобы понять, как лучше себя вести с хрупким человеком. Ему нужно быть хорошим родителем. Он хочет этого: стать опорой для младенца, тихим местом, куда можно прийти, чтобы поговорить о проблемах на душе. Хочет защищать его, если кто-то только посмеет его обидеть. Хочет научить его защищать себя и свою семью. От себя. Минхо вздрагивает. Внутренний зуд постепенно переходит на шею, где находилась чужая метка, пульсирующая в агонии одиночества, вдалеке от мужа, которого он и спровадил, дабы отдохнул спокойно в своем омежьем кругу. Сону моргает. Агукает и радостно смеется, когда руки всё же прижимают бережно тельце к груди. Нос моментально находит сладковатое местечко, принюхиваясь. Сын будто бы не ведал о гоне. Либо знал, потому старался помочь, обнимая чуть крепче. Ему следует перекантоваться у Чанбина. Они обсуждали это еще после рождения сына, когда срок следующего гона приближался неутолимо. Его родительские инстинкты подстегнули последние остатки сил, и теперь его тело буквально горело в желании защитить свою семью, вернуть омегу обратно и запереться с ними в домике, сторожа под дверью недоброжелателей. Глупости. Никто не мог угрожать им здесь, в самом защищенном и теплом месте. Здесь не было осуждения, другие веселились и порой устраивали фестивали. Их приняли с теплом, заходя по разным причинам, лишь бы поглядеть на малютку и поворковать с ним. Сону стал любимчиком деревни. Его зеленые глаза щурились, стоило незнакомому человеку подойти ближе, а пальчики сжимали крепко-крепко руку папы, чтобы ощутить поддержку. Его носик дёргался от незнакомых феромонов. Но истерик он больше не закатывал. Лишь наблюдал со спокойствием притаившегося тигра, прикидывая, сможет ли побороть добычу. Это заставляет задуматься о его вторичном поле. Минхо, честно, всё равно, пока сын растет и развивается в положенном темпе, редко болеет и радует своим детским лепетом. Хёнджину тоже. Он лишь устало смахивает переживания на Джисона и Чанбина, готовых подраться за правдивость своего пророчества. Большие ставки всё же на омегу. Деревня согласилась и теперь с замиранием сердца считывала каждое движение младенца как аргумент в свою пользу. Его рассуждения прерывает внезапная тоска на сердце. Мальчик тоже чует ее. Дергает руками и хватается за ткань на плече, в попытках успокоить свое беспокойство. Минхо лишь целует его в макушку, прежде чем усаживается в кресло, чтобы накормить. Смесь хорошо уходила. Сынмин достал на днях еще три пачки и привез лично к ним в руки поздней ночью, заставив проснуться даже младшенького. Тот лишь поугукал на знакомый голос, получил поцелуй в щёчки и уснул добрым сном. Сынмин оказался прав. Его едва слышный феромон Сону чувствовал безропотно, поворачивая голову и пыхтя от натуги, привлекая нужное внимание. Джисон обиженно сопел, но после поцелуя в макушку моментально таял. Странно было видеть, как холодный и язвительный Ким спокойно держит в своих объятиях взрывного, но такого притихшего Хана, прижимая к себе поближе. История их знакомства достаточно интересна. Чанбин обещал рассказать, да всё никак не рассказывает. — Что такое, маленький? — воркует над ним парень, аккуратно перехватывая пустую бутылочку. Сын смотрел на него слегка с обидой. Губы надуты, брови нахмурены. — Весь в папу, — хмыкает альфа, аккуратно щекоча младенца под ребрами. Тот не реагирует. — Эй, ты обиделся на меня? — Не думаю, что в этом дело, — качает головой Хёнджин, вернувшись из гостей. В руках у него сумка с продуктами и сладким пирогом. Джисон никогда не мог отпустить друга с пустыми руками. — Он просто чувствует твое беспокойство и реагирует на него по-своему. Да, маленький? Минхо принюхивается. Феромоны пары слабые, но чувствуются теперь отчетливо, когда он рядом. Пахнет приглушенной вишней и выпечкой, а еще чем-то странным, похожим на розмарин. Рычание вырывается из уст непроизвольно. Он не успевает осознать это, как Хёнджин переводит на него удивленный взгляд, а Сону цепляется руками за футболку сильнее, не желая отпускать альфу. — Всё точно в порядке? — омега принюхивается тоже. Хмурит брови. — Ты как-то странно пахнешь. Заболел? — Гон. Ты пахнешь чужаком, — произносит он, стиснув зубы. Его инстинкты беснуются и хотят мгновенно оскалиться на человека, кто только посмел пометить его пару своим удушливым запахом. — Ой, прости. Забрать Сону? — тревожно спрашивает омега, вспыхнув, как спичка, ароматом ели и вишни, что сочилась горькостью. Это отрезвляет. Он смаргивает марево перед глазами, впервые вернувшись в реальность. Он в кругу своей семьи, его крошечный сын держится за него и начинает хныкать, предчувствуя надвигающуюся грозу, а Хван действительно не знал, как поступить. Это последнее, чего хотел Ли для своей семьи. Так что он берет себя в руки и пересаживается молча на диван, хлопая рядом. Омега моментально усаживается рядом. — Я чувствую себя странно, — признаётся Ли. Взгляд то и дело пахнет на тонкую шею младшего, где красовалась его метка. Знак принадлежности. Его пара. Это успокаивало. — И меня немного раздражает запах чужого альфы на тебе. — Немного, — фыркает омега, но моментально затихает, почувствовав тяжелое молчание. — Мне принять душ? — Не надо. Минхо аккуратно притягивает к себе мужа. Тычется носом в шрам от метки. Тот побелел, но сплел их ароматы воедино, донося каждому человеку, что омега занят и принадлежит ему одному. Собственничество скалит зубы. Язык проходит широким мазком по бледной коже, собирая частицы феромона и пота. Вкусно. Приятно. Хочется попробовать младшего полностью, но он сдерживается, услышав удивленный вздох. Приходится обойтись малой кровью и просто потереться своей шею о чужую, соприкасаясь запаховыми железами. Сону успокаивается, чувствуя их коктейль запахов. Обычный. Без напряжения или еще чего-то. Лишь легкая кислинка и сластинка вишни выдает чужое волнение. Затуманенный взгляд карих глазах прямо указывает на слабость младшего. Его нос невольно тянется ближе к такой же взаимной отметке, штампу принадлежности, останавливаемый лишь легким смехом старшего. Альфа расцветает в груди и становится счастливым. Он чувствует взаимность. Чувствует ответное влечение. Чувствует свою семью полностью, потому руки перехватывают Сону покрепче, пока тот пыхтит вновь, не понимая немого разговора взрослых. — Я переночую у Чанбина в эти дни, — спокойно констатирует альфа, передавая успокоившегося сына в родные руки. — Зачем? — моргает Хван, снимая пелену перед глазами. Взгляд более осознанный. Они оба смотрят на него так, словно он решил сделать что-то ужасное. — Не думаю, что это стоит обсуждать при ребенке, — подмигивает альфа, замечая краску на чужих щеках. Хёнджин ерзает на месте, но не может возразить. — Подожди, я его уложу. Надо поговорить, — качает головой Хван. Его запах вишни и хвои окончательно затуманивает разум, вызывая бесконечную жажду. — Хорошо. Я пока буду собирать вещи, — целует его мимолетно в губы старший, позволяя румянцу с щек плавно перетечь на изящную шею омеги. Сону пыхтит, отчего его тоже приходится чмокнуть в лоб. Хёнджин переживает. Его омежьи инстинкты, подпитываемые привязанностью к старшему, диктуют ему прямо сейчас обнажить шею и позволить зубам вонзиться еще крепче, оставить еще один знак принадлежности, покориться, лишь бы его пара не ушел и остался рядом с ним, окутывая всё таким же дымчатым ароматом полыни и орехов. Вот только в руках теплится маленькое тело сына, которое сонно смотрит на дверь. Он аккуратно перехватывает Сону, заметив пустую бутылочку. Его мозг в кашу. И только остатки разума, не завороженные чужим феромоном, заставляли его двигать руками и аккуратно пеленать ребенка. Как в таком состоянии старший вообще смог присмотреть за ребенком — загадка. Его реакция на Минхо предсказуема. Он ни разу не сталкивался с альфой в гон, да и в деревне те предпочитали отсиживаться либо у себя в доме, либо в отдельном здании, с высокой изоляцией. В инкубаторе омеги тоже не сталкивались с подобным. Их охранники принимали сильные подавители, а врачи являлись бетами и молчали о половых различиях. Конечно, он не глупый, и прекрасно понимал, что такой день наступит. Он советовался с Сынмином, пока старший гулял с сыном на улице и аккуратно возил его на самодельной коляске, подышать свежим воздухом. Бета объяснил в общих чертах. Отдал противозачаточные таблетки, которые постоянно обменивает для здешних омег, и посоветовал предохраняться, если в ближайшее время детей они не планируют. Они не обговаривали это. Вот только сам Хёнджин не хочет. Не когда Сону маленький и требует каждую кроху его времени и внимания. — Всё собрал? Омега выдыхает, наблюдая, как его же муж, его альфа, цепляет рюкзак на спину и стоит в дверях. На нём легкая толстовка, мешковатые штаны и взъерошенные волосы. От него ярко веет гоном, который охватил каждый сантиметр их дома. Въелся в дерево стен и укрывал самого парня. Минхо выглядит собранным. Лишь стиснутые зубы, нос, активно вдыхающий их общий аромат, и горящие глаза, говорят о его состоянии. — Да. — Хорошо, если так будет безопаснее, — мнётся младший, не зная, что сказать. Его инстинкты против отпускать свою пару далеко-далеко. Но он держится. — Иди сюда, — мягко подзывает его альфа, слегка расслабляюсь. Хёнджин в тапочках шаркает по полу и попадает в крепкие объятия, жмётся ближе, как потерянный котёнок. — Это на пару дней, всё наладится. Веди себя хорошо, — щёлкает он привычно по носу омеги, прежде чем целует в самый кончик. — Ладно. Минхо аккуратно отстраняется, нехотя. Хочет сказать что-то еще, но решает, что не время. Качает головой, а после, мазнув последний раз по фигуре младшего, выходит из дома. Дверь закрывается. Он остаётся один, смотрит на пустую полочку с обувью и вздыхает, возвращаясь на кухню, чтобы разогреть себе обед, который заботливо наготовил хён перед отбытием. Ему следует успокоиться и взять себя в руки. Мозг всё еще плавал в невесомости, а тело покалывало от феромонов, что оседали на коже. Приятно. Он чувствует принадлежности к Ли и не хочет избавляться от нее ни на секунду. Жаль только, что феромоны имеют свойство выветриваться. Ближе к ночи становится беспокойно. Он ходит по комнате, ощущая, как нервозность клубится в нём. Внутренняя омега точила когти об струны души, взывая к совести и советуя вернуться к своему мужу. Взгляд то и дело падал на Сону. Тот спал мирно, иногда прижимая плюшевую звездочку — подарок от дяди Бина. Умиление шло вразрез с тем беспокойством, которое закручивалось в сердце. Он чувствовал себя расколотым надвое. Одна часть говорила оставаться с ребенком и защищать свое потомство, приглядывать за сыном и дожидаться возвращения альфы, как тот ему и наказал делать. Другая верещала о том, что что-то идёт не так и нужно срочно найти пару. Обе эти части утомляли его перегруженный разум, так что он сделал то, что лучше всего получается: лёг спать в двухместную кровать, на половину старшего, и зарылся носом в подушку, что отдавала приглушенной полынью и орехами. Становилось спокойнее на душе. Он знал, что Ли серьезный человек, его муж и никогда не оставит их двоих. Он ворочается пару минут, но, найдя удобное местечко, моментально засыпает. Сону поддерживает его в этом решении и не просыпается ни разу за ночь. Утром легче не становится. Его тело напряжено, как струна, когда он не чувствует поцелуи за ушком, как раньше, не чувствует тепло, к которому любил прижиматься и утыкаться носом в ямочку между ключицами. Ему больно и одиноко. Это чувство давно позабыто с момента их переселения. Раз в день хотя бы Хван видел старшего. Теперь же сутки без него казались пыткой. Сону с ним полностью солидарен. Он хнычет и дергает ручками, не зная, как выразить свое недовольство и тревогу. Хёнджин укачивает маленького, прикладывая к груди. Омежьи инстинкты слегка притуплены от сонливости. Мозг сосредоточен на сыне, что с усердием пил молоко, прикрывая глаза, и продолжал пыхтеть от усердия. Милый. — Ау, — лепечет малыш, устроившись на спине. Хёнджин приглядывает за ним одним глазом, пока готовит. Малыш лежит на полу, на импровизированной лежанке, сделанной в виде гнезда, которое смастерил Сынмин и Джисон в их последнюю встречу. В кастрюле ароматная каша. Единственная вещь, которую он научился готовить без риска спалить кухню. В холодильнике несколько порций риса с мясом. Руки параллельно греют смесь, чтобы накормить и малыша. После их утреннего пробуждения они лениво лежали в кровати еще час, насыщаясь остаточным феромоном альфы, прежде чем были готовы начать тяжелый день. Хёнджин задумывается, что будет, наступи у него течка. Станет ли он таким же слабым и отрешенным, как сам старший, таким же жестким и угловатым в действиях, жадным до чужого запаха и прикосновений? Будет ли ему больно, как раньше или присутствие пары рядом облегчает период? — Что ты там пыхтишь, как ёжик, Сону-я? — воркует над маленьким омега, присев на корточки рядом. Тот размахивал руками и слегка приподнимал один бок. — О-оууу, ты уже пытаешься перевернуться на животик, да? Умница, весь в отца, — хвалит его Хван, особо не трогая. Сосредоточенное лицо дитя не позволяет. Проходит еще время. Вечером к нему приходит в гости Джисон, ругаясь на друга и прогоняя его в душ. Тот совсем не оставлял ребенка, полностью позабыв про гигиену. Омега внутри рычала и не позволяла отойти от Сону ни на секунду, вынуждая постоянно находиться рядом с ним, так что Хан со своей помощью был кстати. Его инстинкты, подкручиваемые отсутствием мужа рядом, совсем взбунтовались. Джисон хорошо справляется с чадом. Баюкает его и дразнит звездочкой, которую моментально возвращает в руки, слыша смех маленького. Тот был рад увидеть дядю. Хихикал и послушно извивался от щекотки, хлопая изумрудными глазами. — Всё, я люблю его, — говорит со всей искренностью омега, держа на руках младенца. Сейчас он выглядит увереннее, когда раньше боялся даже трогать его. — Такой прелестный, весь в папу. — Да брось, мне кажется, он весь в Минхо. Слишком упертый. — Не-е-ет, твои гены сильнее, — качает указательным пальцем младший, осторожно касаясь темных волос Сону. — Как ты? — Нормально. Я больше за Минхо волнуюсь, как он там вообще. — Да с ним всё в порядке будет, чай, не маленький ведь, — фыркает Хан, аккуратно укладывая маленького в импровизированное гнездо рядышком. — Нам-то в разлуке тяжелее. Уж по себе знаю. — Как Сынмин? — А что с ним не так? Опять шастает где-то и лечит кого-то, — причитает Джисон, вздыхая. Кусочек пирога в горло не лезет. — Я его не виню, сам знаю, на что подписался, просто скучаю, вот и всё. У тебя с Минхо ж то же самое. Твой вечно на дозорах пропадает, не видно, поди? — Да когда как, — пожимает плечами Хван. — В эти дни он отгул взял, видимо, чувствовал, что гон близко. — Жалеешь? — Нет, — качает головой омега, поглядывая на Сону. Тот угукал со своей плюшевой звездой. — Я нужен здесь, Сону. — И правильно, — кивает с видом знатока младший. — В любом случае, осталось-то день-два, и он вновь вернется. — Да… Джисон остается у них с ночёвкой. Они вместе переносят люльку в комнату Хёнджина, оборудованную под «место отдыха» и теперь собирали гнездо на полу из всех мягких вещей, какие только были в шкафу. Смешанные сладковатые феромоны омег наполняют комнату. Надушивают пространство, пока они укладываются рядышком, впритык, хихикая. Как в старые времена. Они нередко сбегали от няни в детстве и любили прятаться в бельевой, раскидывая грязные вещи и зарываясь в них, чтобы поспать. Ох, ну и ругали их тогда. Сону мирно спал в своей люльке. — Он у тебя слишком спокойный, — говорит Хан, но по голосу видно, что гордится своим племянником. — В Минхо, — пожимает плечами собеседник. — Да брось! Я не верю, чтобы твой Ли не бесился в детстве. Наверняка он был проблемным ребенком, — фыркает омега. — Не то что я, да? — поддерживает Хёнджин, когда они оба смеются. Воспоминания внезапно ударяют в голову. — И ты сейчас говоришь о моём муже. — Муж, — пробует на вкус это странное, доселе неизвестное слово омега. Его использовали в старых книжках и литературе. Сейчас кроме «партнер» и «пара» в мире ничего не известно. По крайней мере, в их маленьком мире. — Тебя… тебя всё устраивает? — Да. — И ты счастлив с ним? — Больше всего, Сонни, — улыбается умиротворенно Хван. Ему не хватало разговоров по душам с Джисоном. Беседуют они тихо, чтобы не потревожить главного соню в комнате. — Я чувствую себя с ним в безопасности. — И ты никогда не жалел о том, что всё так сошлось? — Нет, — качает головой омега. — Порой мне грустно, тоскливо, одиноко, как сейчас, или злостно, когда мы сталкиваемся с бытовыми вопросами, но, знаешь, оно того стоит. Всё это. — Понятно. — А почему ты спрашиваешь, милый? У вас с Сынмином всё хорошо? — Хорошо, просто переживаю… я не самый спокойный и довольно-таки прилипчивый, как ты знаешь, просто… вдруг он устанет от меня или нам придётся прекратить отношения? Что я буду делать тогда? Хёнджин ощущает это. Неуверенность, проскальзывающую в словах, скованность. Излишнюю тревожность, что сочилась в запахе выпечки, делая ее горькой и слегка хрустящей на зубах. Он понимает это. Чувствовал то же самое, пока не смог уловить легкий блеск в карих глазах и цепкую хватку на своей талии, обещавшую защиту и безграничную любовь. — Сонни, — выдыхает он, аккуратно прижимая беспокойного омегу к себе поближе. Тот утыкается носом в брачную метку, вдыхает успокаивающие феромоны. — Сынмин любит тебя. Крепко-крепко, и уж поверь, он знает тебя и понимает, каким ты бываешь, так что принял решение быть вместе осознанно. Не на эмоциях. Он выбрал тебя, понимаешь? — воркует он, целуя мокрые щеки. Ох, ну и когда тот успел заплакать. — Я-я знаю, просто… не могу объяснить это внутреннее беспокойство. Мы не ругаемся, нет, ты не подумай, он целует меня, мы нежимся на диване, и тут мысль шальная проскочит «а вдруг это временно», и так страшно становится. — Ты говорил об этом с Кимом? — спрашивает Хёнджин, поглаживая спину. Хан жмется доверчиво, как к старшему, и расслабляется. — Пока нет. Я не уверен, что он правильно поймет и… я боюсь. — Чего именно? — Что я привяжусь, а я уже, ты ведь знаешь меня, иной раз не вижу его рядом и так тоскливо становится, что больно в груди где-то. И с каждым днём привязанность сильнее, а страх больше. Если… если он оставит меня, я же совсем расклеюсь. — Джисон, посмотри на меня, — говорит спокойно Хван, дожидаясь выполнения просьбы. — Ты самый сильный и самый стойкий омега из всех. Ты сбежал оттуда и пришел сюда, нашел своего человека. И даже если окажется, что он не твой вовсе и не подходите вы друг другу, ты справишься, понимаешь? Время лечит. Оправит. Это будет больно, но это будет уроком, в худшем случае. Сейчас же я вижу, что у вас всё хорошо. Нет никаких доказательств, что Сынмин охладел. Просто моему бельчонку тревожно, да? Хан согласно кивает, шмыгая носом. — А раз моему бельчонку тревожно, то ему следует обсудить это со своим бетой, да? — воркует старший, щёлкая по носу омегу. Руки вслепую находят салфетки, припасенные на крайний случай. Вытирают сопли и слёзы. — Ты будешь в порядке. И с ним, и один. Я буду рядом. — Честно? — Честно-честно, — хихикает он, выдыхая. — А теперь засыпай. Нам еще полы в доме мыть. — Ну хён, кто так делает? — ноет Джисон шёпотом, боясь разбудить Сону. Никаких полов, конечно же, они не моют. Хван так, для профилактики, чтоб не расслаблялся, журит младшего, после чего отправляет его домой, встречать бету, который должен был вернуться со своей командировки. Наставляет поговорить и обнимает крепко-крепко, успокаивая бушующие инстинкты. Оставаться в одиночестве ему не хотелось. Но надо. Он вдыхает аромат брусничного шампуня и засахаренной выпечки, щипая за щёку. Хан шипит и обидчиво дует губы, прежде чем улыбается, прощаясь. Сону аккуратно кряхтит в люльке, вынуждая откинуть лишние переживания и взять на руки своё маленькое сокровище. Феромоны старшего все еще были где-то рядом. Не такие яркие, но фоновые, напоминающие в моменты тревоги, что всё хорошо, его пара придет, вернется. И так действительно случается, позже вечером. Он чувствует приближение по феромонам и инстинктам, что становились беспокойнее и тянули к двери. Сону тоже хныкал и вертел головой. Маленький. Тоже чувствовал папу, потому так упорно и отчаянно пытался его найти в комнате. «Вернулся» — крутилось в голове, пока парень брал ребенка на руки и шел к дверям, предвкушая встречу. Его внутренняя сущность тявкала довольно. Готовилась вновь попасть в крепкие объятия и почуять пару, мужа, укутать своим теплом и запахом, и больше никогда-никогда не отпускать. Минхо выглядит уставшим. У него темные круги под глазами, слегка замерший взгляд. Но самое главное не это. Главное: аромат ежевики, что слегка витал у чужой одежды. Она была едва уловима. Как щелчок по носу, такой же не притязательной, но в такой важный момент накрученные нервы ощущали ее пятном, которое не отстирать и не смыть. Хёнджин хлопает глазами, остановившись посреди коридора. Сын на руках тоже замер неподвижно, словно осознав, что что-то не так и родители сейчас будут вести свои взрослые разговоры. Минхо не говорит ничего. Лишь поднимает бровь в вопросе, не решаясь двинуться лишний раз в сторону. Считывает смятение и беспокойство в глазах напротив. — Ты… — младший подбирает слова, ощущая, как его рубашку сжимает намертво маленькая ручка, боясь отпустить. Ладони инстинктивно гладит по спине дитё. — От тебя пахнет… не так. Смешно. Пару часов назад он сам вторил Джисону, что всё будет хорошо, а тот заверял, как хорошо они сочетаются: Минхо с его стоическим терпением и преданностью с Хёнджином и его тихим бушующим пламенем, доверившемуся незнакомому человеку в том лесу. И что теперь? Теперь они стоят в коридоре и смотрят друг на друга так, как никогда раньше не смотрели. И в груди что-то сжимается, непроизвольно, вместе с дыханием, вырывающимся из груди. Он не понимает, что делать теперь ему. Маленькому омеге с таким же маленьким ребенком на руках, что смотрел на отца с немым вопросом в глазах. — Я… — начинает альфа, вздыхая. — От меня пахнет не человеком, а изоляцией. Там была течка, я помогал переносить его в изолятор, одежда впитала. — выдыхает он, боясь упустить. — Там всё пахнет чужими феромонами, я даже не заметил, пока не вышел. Хёнджин кивает, застывший. Старший вдыхает запах их дома. — Джисон был здесь? — Да… — заторможенно отвечает омега, усилием воли заставляя себя держаться. Ради себя и ради сына, что сжимал его и доверительно сжался к родительскому плечу, в поисках убежища. — Можно я пройду? И мы обсудим. — Хорошо. Он машинально укладывает ребенка в гнездо. Возвращает ему звездочку, которую тот откидывает в сторону и смотрит с блеском в глазах на омегу. Готовый вот-вот заплакать. Хёнджин воркует и выделяет успокаивающие феромоны, купая в них Сону. Тот смотрит на него долго. Убеждается, что всё в порядке. А потом словно кивает головой и возвращается к своему младенческому лепету. Хван знает, что ему показалось, но даже так это придало сил. В две тарелки раскладывает ужин. За окном темно. Фонари горят слабо, приглушенно, но они все равно усаживаются за одним столом, боясь приступить к трапезе и промолчать важное. Хёнджин не понимает, что происходит, и потому ему страшно. Это нормально, что в гон его пара пахнет другим? Правильно ли это?.. — Не делай такое лицо, пожалуйста. Я был там, где омеги. Я помогал. Я не трогал никого, кроме тебя, — доверительно говорит ему альфа. И пахнет от него теперь яркой полынью, искренностью и переживаниями. Метка на шее пульсирует. — Спроси у Кима. Это омега из поселения. У него случилась течка, и я помог перенести его. — И… всё? — сглатывает тяжелый ком Хван, поднимая взгляд. Минхо смотрит на него со всей серьезностью, в которой читалась лишь стойкость и любовь. — Всё. Это было по пути сюда, со мной были Сынмин и Джисон. — Я… хорошо, — вздыхает омега, отводя взгляд. Разум соглашался, вот только инстинкты все равно грызли душу, и он не мог ничего поделать. — Расскажи мне, маленький. Не держи в себе, пожалуйста, — просит альфа, кладя раскрытую ладонь на стол. Ждет контакта. Не лезет первым, позволяя отвергнуть, если так будет безопаснее. — Я просто подумал, а что если… что если всё-таки кто-то приглянется тебе… даже если во время гона… — Никогда, — отрезает Ли, слишком резко, но отчетливо. Хёнджин поднимает взгляд, ощущая легкие мурашки по коже. — Ты мой. Я твой. И вон там, — кивает он в сторону гнезда, где лежал ребенок, кряхтя о чем-то своем, — наш сын. Наш. — Я знаю, просто… — Хёнджин, — вздыхает уставши альфа, потирая лицо от усталости. Руку он со стола не убирает, как мостик доверия. — Я весь гон думал лишь о том, как вы здесь с Сону. Всё ли хорошо. Хватило ли вам еды, не устал ли ты, не капризничает ли маленький. Я даже представить не могу никого рядом с собой. Ты понимаешь? Даже сейчас мои ебучие инстинкты кричат о том, что ты расстроен, и я обязан в лепешку разбиться, чтобы успокоить тебя, хотя даже без инстинктов это прекрасно понятно. Хёнджин кивает. Неуверенно. Смотрит еще раз на чужую раскрытую ладонь, делая глубокий вдох. Он кладет свою и осторожно сплетает пальцы, ловя теплый взгляд и облегчение на лице собеседника. — Я верю, честно. Просто… это мои загоны, не переживай. — Я не могу не переживать, милый, — качает головой Минхо. Он еле сдерживается, чтобы не перелезть через стол и не зацеловать свою пару полностью. — Все, что беспокоит тебя, беспокоит и меня. Говори, пожалуйста, хорошо? Я люблю тебя, честно, полюбил еще в том лесу, и люблю еще сильнее, когда ты смотришь на меня таким взглядом. Не закрывайся. — Хорошо, — шмыгает носом омега, — я тоже люблю тебя, — шепчет он, прежде чем старший всё-таки встает из-за стола и подходит ближе, чтобы обнять. Крепко-крепко, обдавая феромонами и позволяя зажмуриться. В них читалось столько любви и обожания, что любая тревожная мысль растворилась в небытие. Они стоят так еще немного. Отрываются друг от друга, чтобы вновь соединить губы, на мгновение, ощущая трепет и мурашки по коже. Улыбаются, не сдерживая счастливый всполох феромоновой смеси. Губы старшего все такие же мягкие и отдают легкой горечью выпитого кофе. Хёнджин хихикает, когда тот воркует, и осыпает поцелуями его щеки, переходит на нос. Счастливая вспышка вишни идеально вплеталась в такую же засахаренную полыни. Они смотрят друг на друга, не способные оторваться. С блеском в глазах и взаимной приязнью. А потом замирают, услышав кряхтение сына. — Что такое, Сону? — первым отрывается альфа, подходя ближе к гнезду. Хёнджин следует за ним, едва успевая лицезреть, как маленький переворачивается со спины на животик, слегка задерживаясь на боку. Мальчик взвизгивает и улыбается родителям. Счастливый. Его ноги дергаются в радостном возбуждении, пока Хёнджин ощущает крепкую хватку на своей талии и улыбку, что предательски растягивала губы. — Какой умничка, — воркует старший. Он пах так же счастливо, как и сам омега. — Весь в папу, да? Такой же упорный. Сону тянет руки к альфе, словно в ожидании объятий, и Минхо слишком слаб перед чарами своего сына. Он аккуратно поднимает его на руки, прижимаясь боком к мужу. — Вот так, да? — целует он в темные завитки волос ребенка, что радостно лепетал. Чувствовал, как счастливы родители. — Наш умничка, — шепчет Хван, оставляя поцелуй на пухленькой щечке, прежде чем смотрит на Минхо. И видел в нем бесконечный океан любви и обожания, благодарности и безграничной преданности. Хёнджин никогда не был так уверен, что любит его. Ладно, еще когда Чанбин ворвался следующим днем к ним в дом и кричал о том, как Минхо жалко скулил, когда тот не пускал его домой к омеге. Ли краснел и грозился поджарить его в печке, но моментально осекался, когда Сону требовал внимания. На душе тепло. На сердце легко. Хван действительно любит свою семью.