Отравленный мир

      Мэй вернулась в свою комнату в сопровождении трёх служанок и одного охранника. Пока с ней такая компания, она не могла позволить себе сбросить маску. Она присела на кровать, укрытую гладким розовым покрывалом с вышитыми золотистыми георгинами, и вдруг поняла, насколько ей претит этот оттенок, похожий на подтаявшее ягодное мороженое.       Девочка встала, дошла до стола и положила шляпку рядом со стопкой рисунков.       – Ты! – её тонкий пальчик, скрытый под белой перчаткой, указал на одну из служанок. Та робко кивнула и сделала шаг вперёд, тут же опустив глаза.       – Выкинь эту гадость! – Мэй подлетела к кровати, комом сгребла одеяло и швырнула его под ноги слуге.       – Ты! – продолжила она, топнув ножкой и выбрав вторую служанку. – Сожги это тряпьё и принеси новое бельё другого цвета! – досталось скользкой простыни и мягкой подушке, пропитанной слезами. – А ты! – продолжила девочка, тыча пальцем в третью. – Сними с меня платье и тоже выбрось! А ты, – пылающие глаза обратились к охраннику, – стой за дверью и никого не впускай ко мне!       Служанки беспрекословно последовали приказам, опустив глаза долу. Только охранник приосанился и кивнул, положив руку на оружие.       Третья служанка избавила госпожу от перчаток и туфлей, ловко расшнуровала мешающий дышать корсет.       Мэй осталась в нижней сорочке с вышитыми шестернями и украшениях. Причёска все ещё безупречно держалась, только один непослушный локон, упавший на лоб, как и прежде проявлял своеволие, не желая держаться за заколку.       – И мне нужно в ванную! – объявила принцесса, избавившись от громоздкого опостылевшего за время поездки облачения.       Мимолётный покорный взгляд служанки мазнул по пылающим от злости и обиды глазам Мэй, которой не терпелось остаться в одиночестве.       Как только комната опустела, девочка села за стол и достала свой последний рисунок, который нарисовала перед отъездом. Краски слились в фигуру крылатого мужчины в длинном сиреневом одеянии. К сожалению, у мужчины не было лица, потому что Мэй боялась рисовать лицо Гвэра. Боялась, что получится непохоже. Пока он безликий, у него нет клейма, а значит, Гвэр всё ещё свободен.       Слезы хлынули по щекам, рисуя потекшей тушью серые влажные дорожки, похожие на мазки акварели. Немного слёз в одиночестве Мэй могла себе позволить, но чем дольше она плакала, тем сильнее злилась на отца, мачеху и гувернантку. Она ненавидела их всех с такой жгучей яростью, что готова была на все лишь бы избавить себя от судьбы игрушки, которую в одиннадцать лет уже сватали за богатого старика! И больше всего злилась на себя, потому что не знала, как этого избежать, как с этим бороться.       Крупная слеза упала на рисунок, и по сиреневому пальто поползло впитавшееся в бумагу темное влажное пятно.       – Испортила, – прерывисто прохрипела Мэй, давясь собственным горем. – Всё... Ис... Испортила...       За дверью раздались шаги и девочка, спрятав рисунок в ящик, вытерла слезы руками, спешно успокаиваясь и приводя дыхание в норму. Служанки принесли ей новую простынь нежного травяного оттенка, подушку с белыми цветами и стёганое атласное покрывало. Методично и ловко застелили постель. Что удивительно, Мэй начала всматриваться в лица этих серых женщин, но не поняла те же самые это слуги или уже другие.       «Крысы... – грустно подумалось девочке, – наверное, они все же неживые».       Служанка, вернувшаяся без платья, направилась в ванную комнату, прилегающую к спальне Мэй, и громко включила воду. Принцесса поочередно вытащила из прически четыре шпильки, удерживающие плетение и густые смоляные локоны плавно коснулись худеньких плеч.       В погруженной в полумрак спальне лишь полная луна оставалась источником света. Мэйалла не хотела, чтобы крысы видели её заплаканные глаза, и велела не зажигать лампы на стенах. Матовые плафоны с напылением в виде золотистых шестерней росли вдоль кремовых стен как древесные грибы из учебника по природоведению.       Девочка зашла в ванную и погрузилась в ароматные масла и горячую приятную воду. Служанка принялась сначала расплетать волосы госпожи, потом мыть их миндальным молочком и шампунями, растирать принцессу шершавой мочалкой и лосьоном. Она делала это каждый день и Мэй уже привыкла к рукам именно этой слуги, но вдруг, расслабившись, девочка поняла, что полностью доверила свою жизнь и безопасность той, кого не знает. Серой тени в холщовой рубашке с рукавами по локоть, с безжизненным пустым взглядом и пучком черных волос на голове. А та ли это женщина, что моет её постоянно? Может, они меняются, а их юная госпожа даже не замечает этого?       – Хватит! – испуганно приказала девочка. – Я сама закончу!       Крыса отстранилась, опустила голову и осталась ждать с махровым розовым полотенцем в руке. А Мэйалла разглядывала служанку с головы до ног, зная, что не может с ней поговорить. Но почему? Только потому, что этикет это запрещает, или по каким-то иным причинам?       – Посмотри на меня, – сказала девочка, не вылезая из ванной. Слуга покорно подняла взгляд, но он будто проходил сквозь принцессу.       – Как тебя зовут? – продолжила Мэй. В ответ молчание.       – Ты... живая?       Крыса некоторое время оставалась недвижимой, потом слабо кивнула головой. И вот тогда Мэй действительно испугалась. В её маленьком сердечке с самого раннего детства теплилась надежда на то, что эти слуги механизмы, как госпожа Ли, но теперь, ожив в её глазах, они стали опасны и страшны, как никогда.       Мэй недолго смотрела на служанку, потом встала из ванной, перешагнула бортик и приняла поданное ей полотенце, обмотавшее её всю от шеи до бёдер. Теперь принцесса почувствовала, как легче ей стало после дороги, но волнение и обида вовсе не растворились в ароматной воде мраморной ванны. Девочка начинала понимать, что в её мире все гораздо сложнее. И то же самое говорил ей Гвэр пару лет назад, когда они вместе занимались математикой! Может, он узнал что-то страшное и поэтому решил улететь?       Новая шелковая ночная рубашка оттенка морской волны уже ждала девочку на кровати. Мэй расчесалась, переоделась и легла, прикрыв глаза, но в дверь внезапно три раза постучали, не позволив погрузиться в сон.       – Госпожа Мэйалла? – раздался голос стражника из-за приоткрытой двери. – Записка от врачевателя.       Служанка метнулась к дверям, схватила сложенную пополам записку и поднесла принцессе.       – Свет! – сказала Мэй, и лампы вспыхнули ровным желтым светом, разогнав холодный лунный полумрак комнаты.       Превозмогая усталость, девочка села и раскрыла записку.       «Матушка Дайнэлла готова преждевременно разрешиться от бремени. Господин Канэйл ждёт вас в комнатах на третьем этаже в восточном крыле. Велел прибыть как можно скорее. Г-н Лорейн, главный врачеватель».       Записку завершала размашистая закорючка – личная подпись Лорейна и круглая печать – шестерня, в центре которой шестигранник.       Мэй перечитала записку дважды, прежде чем откинуть покрывало и свесить с кровати ноги.       – Новое платье! Быстро! – сказала она слуге.       Тёмный шелковый пурпур, подбитый черной тесьмой, траурно лег на хрупкие плечи Мэйаллы. Она выбрала серьги из агата и колье из горной яшмы с красными и черными полосками на круглых шлифованных камнях в золотой оправе. Служанка помогла заплести волосы в прическу, подходящую для встречи с отцом.       Сборы заняли около часа, и всё это время девочка смотрела на себя в овальное зеркало, пытаясь придать круглому личику благородное и немного радостное выражение – именно то, с которым она подойдёт к Канэйлу, сделав реверанс, от души поздравит его и порадуется рождению брата. Втайне, Мэй надеялась, что это все же будет сестра, но врачеватели ошибались редко. У них были специальные приборы и методики, чтобы точно определить пол ребенка до его рождения.       Черные чешуйчатые туфельки с пряжками застучали каблучками по темно-зеленому мраморному полу – принцесса в сопровождении стражника отправилась в крыло родителей. Приосанившись и разогнав следы усталости с помощью крема и макияжа, Мэй вскинула подбородок и слегка прикрыла глаза, придавая себе холодный и непоколебимый вид. Лестница спиралью поманила наверх, одна из боковых башен дворца служила переходом. Отец сидел в гостиной, в которую плавно перетекал малахитовый коридор. Софа, занятая магистром Нилара, контрастировала с густой зеленью бледными серебристыми подлокотниками и резными ножками.       – Отец, – Мэй сделала реверанс и продемонстрировала до идеала отрепетированную маску. Канэйл, кивнув ей, отпустил стражника жестом и велел дочери сесть рядом. Из-за дверей донёсся душераздирающий крик Дайнэллы, и девочка, еле сдержав себя, медленно повернулась, оглядывая черные квадратные створки, испещренные белыми прожилками. Мэй слышала, что рожать больно, Сиалла уже поведала ей об этом. Как и о том, что есть средства, которые боль унимают.       – Дочь, ты знаешь, зачем я позвал тебя? – пространно спросил отец, расслабленно откинувшись на софе. Он вел себя подозрительно непринужденно, не держался как на людях, и даже холодное выражение его лица сменилось на нечто другое. Мэй не видела этого в нем раньше и не понимала, с чем связана перемена.       – Да, отец. Я должна приветствовать рождение брата, – несмотря на новый взрыв крика из-за дверей, девочка говорила размеренно и негромко.       – Верно, но не только это, – Канэйл задумчиво побарабанил пальцами подлокотник, и глаза Мэй округлились, когда она услышала его слова. – Я хотел спросить тебя про дикаря.       – Про Гвэримира? Что?       – Он ведь уже не вернётся, так?       – Не могу знать этого, папочка, – прощебетала Мэй, вернув себе прежний надменный вид, и у Канэйла дёрнулся уголок рта.       – Помнишь, что я сказал на приеме в Колоссе? Магистру нужен мой дикарь?       – Да, отец.       – Помолвка после побега Гвэра была расторгнута. Ты понимаешь это?       – Да, отец, – заученно кивнула девочка, не выражая никаких эмоций.       – Ты огорчена? – Канэйл будто прощупывал состояние своей дочери этими вопросами, но она решила не поддаваться и продолжала играть так, как будто ей безразличен весь этот мир, рождение брата и даже Гвэр.       – Не могу сказать, – прохладным тоном отозвалась она.       – Верно-верно… Ты права, – пробормотал отец в сторону. Очередной крик боли и неразборчивые голоса за дверью отдались в гостиной с гулким эхом, Мэй перевела взгляд на бюст женщины, венчающий колонну, что служила украшением коридора.       – Разрыв отношений с главным полисом чреват для нас рядом финансовых проблем, – начал Канэйл таким тоном, будто советуется с деловым партнером. – Как это ни странно признавать, Ниларской Шестерней колоссианцы никогда особенно не интересовались, пока я не начал находить магию, – лицо магистра перекосилось от презрительной ухмылки, – и пока Гвэримир не упал в наш сад. Он привлекал ко мне внимание. Я стал... хм... кем-то вроде держателя экзотического зверинца. Я обещал показать всем Палар, найти его, и ко мне потянулись инвесторы, которые хотели быть в доле на ресурсы и магию. Без дикаря нам не светит ничего. Без него мои обещания ничего не стоят, а Шестерня – лишь одно из пятидесяти восьми предприятий и даже не в десятке богатейших. Тот же Яшмовый Кривошип гораздо прибыльнее, чем вся моя руда и нефть, несмотря на их энергетическую значимость в мире.       Мэй внимательно слушала, кивала в такт речам папы, осознавая вдруг, что слышит сожаление в его голосе. Она не могла понять всех нюансов его признаний, но самое главное смогла выяснить – без Гвэра её отец не такой уж влиятельный, как ей казалось в раннем детстве. Вся его слава – слава Гвэримира. Будто в последнее время не её отец, а именно дикарь с легендарного континента на самом деле правил этим полисом.       – Жаль, что я не понял этого сразу, – Канэйл вздохнул с горькой улыбкой. – Будь оно так, я бы, не колеблясь, отдал ему тебя. Ваша ненормальная... дружба оказывается стоит столько миллионов тэков, что ты и представить себе не можешь.       – Отец? – девочка вопросительно взглянула на папу, позволив себе кроткую улыбку. – Я не знаю, вернётся ли дикарь, но мы уже давно не друзья с ним. Мне известно лишь настоящее величие моего отца, которого я должна слушаться и почитать. Если вы считаете меня лишь средством для заключения сделки – на то ваша воля. Но я хорошо учусь и быстро запоминаю, и могу быть полезнее, чем вы думаете.       – Возможно, это так, – отец вдруг взял дочь за руку и слегка сжал её пальцы. – В этом ты похожа на Хену. И меня это пугает. Но она была права – с Гвэримиром ты, по крайней мере, всегда была бы в безопасности, что бы ни произошло, а я больше не уверен, что смогу тебя защитить.       Мэй вздрогнула от этого странного, пугающего признания отца, но не успела ничего ответить. Из закрытой комнаты донёсся слабый, приглушённый стенами и закрытой дверью плач новорожденного.       – Мальчик! – провозгласили из-за двери.       – Твой брат… Наследник Ниларской Шестерни, – довольно протянул Канэйл, сжимая ладонь дочери. Мэй безжизненным взглядом сверлила дверь, растягивая губы в заранее подготовленной, радостной улыбке. Но её мысли были очень далеки от радости, она ни за что не посмела бы произнести это вслух.       «Ну, это мы ещё посмотрим...»