Отравленный мир

      Ару никогда не приходила бесшумно, её ноги всегда громко чавкали по болотной жиже, из-за чего звук разносился вокруг и без труда проникал в их с Гвэром ржавое жилище. Сегодня женщина вернулась с болот грустная, и Гвэр забеспокоился. Он поднялся со старого лежака, что служил им кроватью и шагнул навстречу женщине, немного пригибаясь. Ему всегда казалось, что он заденет головой потолок, если выпрямится.       – Что с тобой? Ничего не нашла?       Аруэлла выглядела безразличной, потухшей и сонной, а её сумка, висящая на плече, действительно была пуста. В ней не нашлось даже растений, в то время как Гвэру сегодня повезло, он смог изловить пару небольших птичек на ужин и даже ощипал их перед тем, как варить бульон. Жарить там было нечего, добыча слишком мелкая, не больше его раскрытой ладони. Подготовленные тушки покоились на столе, а беглец выжидающе смотрел на Ару, надеялся, что сейчас она, как обычно, начнет рассказывать о своих похождениях, находках или что едва не наступила на ядовитую лягушку. Но она молча сняла свою шляпу, повесила её на крючок, избавилась от части лохмотьев и не бросилась в объятия Гвэра с улыбкой, как раньше. Он вдруг почувствовал, что вся страсть, которой они предавались все это время, безвозвратно утекает из их скромной жизни.       – Ты меня не любишь, а жалеешь, – сказала вдруг Ару.       – С чего ты взяла? – Гвэр помотал головой. – Ты мне дорога.       – Просто подумала, с чего ты вдруг остался здесь? В чем причины? И поняла. Ты сделал это из жалости, – безапелляционно заявила женщина и устало прилегла на спальник. Отчасти она была права – поначалу Гвэр действительно просто сочувствовал ей и её многолетнему одиночеству, но за последний год, как ему показалось, между ними возникла совсем иная привязанность. Потому ему не понравились её слова, которые звучали, как упрёк в неискренности.       – Ты плохо себя чувствуешь? Что-то съела? Отравилась? – он обратил внимание на её побледневшее лицо и потрогал лоб женщины. Точно не горячка.       – Я ничего не ела, просто устала.       – Хорошо, тогда отдохни, а я сварю суп.       Ару кивнула и прикрыла глаза, глубоко засопев. Гвэр принялся за готовку. Набрал в котелок воды, запалил спиртовую горелку и положил тушки в воду. Никаких трав для супа, к сожалению, не было, поэтому он запоздало осознал, что это будут просто вареные птицы. В тех реалиях, где они с Ару обитали, это считалось вполне неплохим ужином. Гвэр хорошо охотился, но добычи вокруг на самом деле было не так много.       Вскоре весь вагон заполнился ароматом вареного мяса, и беглец ощутил, что уже порядком проголодался. Ару до сих пор спала, лежала совсем неподвижно, и с ней определенно что-то было не так. Хотелось ей помочь, но Гвэр не имел ни малейшего понятия, как это сделать и какая именно помощь ей требуется.       Он осторожно подкрался к их постели и присел на край, всматриваясь в лицо Ару. Её ресницы слегка подрагивали, а губы приоткрылись. В тот миг Гвэру очень сильно захотелось поцеловать её, ведь весь год, что они прожили вместе, женщина ни разу не позволила коснуться её губ, хотя ложе с ним делила охотно, без каких-либо предрассудков. Всякий раз она шутливо увиливала, уклонялась или убегала. Это поначалу казалось беглецу странным, а после немного забавным, но он никогда не спрашивал об этом и не пытался действовать силой. Сейчас, решил Гвэр, не будет ничего страшного, если он просто слегка прикоснется к её губам. Может, это доказательство любви Ару и ждет от него, а он-то дурак даже ни разу не попробовал!       Гвэр придвинулся к ней поближе и наклонился к её лицу, дотронувшись большим пальцем до подбородка. Ару резко открыла глаза, и в тот же миг он запечатал на её лице крепкий поцелуй. Отшельница плотно сомкнула челюсти и попыталась отодвинуться в сторону, невнятно, перепугано мыча. Но в этот раз Гвэр решил быть настойчивее и, придержав свою женщину за голову, не позволил ей уклониться снова. Его губы с силой впились в неё, пока она испуганно трепыхалась в его руках.       Это была совсем не та реакция, которую ожидал Гвэр, потому он резко отпустил Ару и тут же получил пощечину. Отшельница откатилась назад, схватившись за горло так, словно задыхается.       Её лицо посерело, вытянулось, безумные, перепуганные глаза таращились на него, как на насильника. От этого взгляда Гвэру стало противно до тошноты. Да и саму Ару разве что не тошнило из-за произошедшего, и беглец не понимал, отчего ей настолько неприятно совсем безобидное действие.       – Прости, – Гвэр виновато потупился. – Не думал, что ты так испугаешься.       – Никогда так не делай! Даже не смей! – прорычала Аруэлла, вытирая рот тыльной стороной ладони. Гвэр встал, успокаивая себя, и дошел до выхода, резко откинув занавеску. Влажный запах болот вперемешку с ржавеющим металлом уже стал привычным. Над водой реяли мелкие мошки, иногда на поверхность всплывали пузырьки газа. Беглец присел в дверях вагона и прислонился затылком к острому косяку, тяжело дыша. Поросшие мхом как ядовито-зелёным бархатом деревья казались теперь родными, а выглядывающая из воды изогнутая балка старинного рычага привычной деталью ландшафта. Неужели он всё испортил одним своим необдуманным действием?       Беглец не надеялся на объяснения и уж тем более на прощение. После такого его, наверняка, прогонят. Ему следовало сразу принять, что Ару не любит целоваться, но именно этого почему-то хотелось больше всего. Получить нечто прежде недоступное.       – Гвэр! – гулко прозвучал её голос из жилища. – Вернись… Пожалуйста… Я всё тебе расскажу.       Он помешкал пару секунд, но после все же встал и вернулся в вагон, заняв место на сидении, на некотором расстоянии от Ару, чтобы вновь не напугать её. Было страшно поднять взгляд и увидеть её изможденное, ставшее вдруг некрасивым лицо.       – Это была наша с Дэмиеном первая брачная ночь, – заговорила Аруэлла, не глядя на Гвэра. Он сразу догадался, что история будет не из приятных и уже жалел о содеянном.       – Я была так наивна… Образцовая юная леди. Не знала почти ничего об устройстве нашего мира. Только то, что диктовал нам этикет… – её голос затих. – Я… Это было после торжественного приема, глубокой ночью… Спальня, свечи в золотых подсвечниках, атласный красный шелк, удушливый аромат лаванды, прикосновения моего мужа… Он казался мне нежным и даже немного робким. Поцеловав меня впервые, он вдруг заметил, что в комнате осталась служанка, которая, наверное, следила за порядком или убиралась… Я не знаю, как она оказалась там. Возможно, из-за свадебной суеты о ней попросту позабыли. Дэмиен, – Ару сглотнула вставший в горле комок и продолжила. – Он её заметил и рассвирепел. Изменился в одну секунду. Ударил её. Я испугалась и стала её защищать. Попросила просто выставить её за дверь, чтобы не испортить такой момент. Сердце так колотилось, я до сих пор помню… этот багровый сумрак, его хищную улыбку. Его вопрос: ты заступаешься за это создание? Она же больше не человек, – отшельнице стало тяжело дышать. – Я спросила, почему… Зачем я тогда вообще вмешалась? Он приказал служанке открыть рот и назвать её имя. Он это сделал… чтобы показать мне… истину… – голос женщины задрожал, она выговаривала слова сквозь боль ужасных воспоминаний. – Я помню... Эту черную пустоту, это мычание, вырывающееся из её глотки.... Откуда-то из глубины, из тьмы, будто из самого сердца. В этих отвратительных звуках... – Ару не могла больше говорить, вскочила с места, выбежала из вагона и её стошнило. Гвэр сразу же последовал за ней. Отшельница ухватилась рукой за балку и, согнувшись пополам от сотрясающих её тело спазмов, повисла на ней.       – Хватит. Не заканчивай, – Гвэр подбежал к женщине, обхватил за плечи, прижимая к себе. – Я всё понял и больше никогда не стану целовать тебя. Мне тоже доводилось видеть слуг, которых уже лишили вкуса. Только я до сих пор не понимаю – зачем? Только чтобы сохранить господские тайны? Неужели оно того стоит?       Аруэлла не поднимала на него взгляда, вцепилась в железку так, что побелели костяшки пальцев.       – В мычании служанки... Дэмиен не разобрал имени, как и я… – женщина будто и не слышала его вопросов. – Он услышал отказ подчиняться и задушил её прямо у меня на глазах. Все происходило молча, а эта женщина даже не сопротивлялась. Он только улыбался и смотрел на меня, пока его руки были на её шее. А потом он подошел ко мне, этими же руками нежно обнял меня за шею и начал меня целовать. Настойчиво, глубоко, а меня едва не вытошнило, но я… Не знаю, как я выдержала ту ночь с ним. Кажется, я упала в обморок. Потом меня постоянно рвало от одной только мысли об этом, я не могла смотреть на слуг. Перед глазами всякий раз крутился образ того жуткого пустого рта, а в кошмарах мне снился тот звук из глотки. А крысы были вокруг меня, каждый день… И видя их, я вспоминала. Отчасти поэтому я и решилась на побег. Здесь мне лучше, без них... Здесь я их почти забыла. Но… – она подняла полные слёз глаза на взволнованного Гвэра. – Но без тебя мне будет только хуже.       Ару вдруг вцепилась обеими руками за балку и потянула на себя, что было сил, словно хотела вырвать её из цепкой трясины. В недоумении Гвэр отшатнулся и заметил, что железка поддается титаническим усилиям, немного смещаясь вверх. Потом женщина вдруг согнулась, схватившись за живот, и ничего не понимающий беглец увидел растворяющиеся в болотной жиже капли крови. Ару запрокинула голову и, разжав пальцы, вдруг лишилась чувств. Гвэр в ужасе подхватил её на руки, не позволив погрузиться в воду или того хуже, удариться обо что-то головой. Он бережно внес бледную Аруэллу в дом, уложил на постель и понял, что с ней что-то не так. На старой льняной простыни остались кровавые следы и это было совсем не то, что происходит с женщинами каждый месяц. Гвэр кое-что знал об этом – он прожил с Ару целый год, а прежде был женат десять лет.       Он сперва заподозрил, что Ару может быть ранена, но, осторожно осмотрев её со всех сторон, не нашел никаких повреждений.       Кровь текла изнутри, из её тела, но почему? Свежие темно-багровые следы пропитали и её заношенные штаны из мешковины. Руки Гвэра задрожали. Беглец понимал, что она в серьезной беде и что он не сможет сам помочь ей. Но ему было точно известно, кому по силам спасти её.

***

      Палевый отблеск заката отразился в глазах Мэй. Она грустно смотрела на сад из окна, выискивая среди деревьев черную точку надгробия над маминой могилой. С того ужасного дня прошло пять лет. Целых пять лет, с тех пор как она стояла, совсем маленькая, и впервые ощущала такую скорбь, которую не полагается чувствовать детям.       Теперь у подоконника стояла не малышка, а девушка-подросток. Её идеальной осанке могли позавидовать все богатые леди трех континентов, а за её юную красоту уже боролись пять кандидатов. Отец пока всем отказал, сочтя недостойными, и Мэй этому радовалась. Пока Канэйл не получил самое выгодное предложение, а для его дочери было время полной свободы. Если, конечно, не считать уроков и назойливой компании гувернантки. Мэй училась, слушала лекции, уже неплохо музицировала на рояле, прекрасно знала математику, стихосложение и этикет.       Ветер шевельнул кроны деревьев в саду, и Мэй смогла сквозь них разглядеть усыпанную перезревшими гниющими фруктами могилу, к которой вела почти незаметная тропинка.       «Прости, мама, но я должна это сделать», – Мэй закусила губу, закрыла глаза и сделала пару глубоких вдохов. Девушка изобразила на своём лице улыбающуюся спокойную маску и с таким безупречным видом повернулась к стоящим позади крысам.       – Оставайтесь здесь! – коротко приказала она, проплыла, шелестя пышными чёрными юбками мимо расступившихся в стороны слуг, и дошла до дверей комнаты, тут же раскрывшихся перед ней и выпускающих в прохладный светлый коридор. Девушка неторопливо шла по ковровой дорожке, за её спиной неотступно вышагивал стражник, и от него нужно было как-то отделаться. Она уже придумала один способ. Дойдя до холла с огромной лестницей, ведущей в зал торжественных приемов, к русалке, Мэй нарочно замешкалась и повернулась к стражнику, ткнув в лацкан его черного костюма пальчиком, спрятанным под ажурной перчаткой.       – Я забыла сумочку, немедленно принеси! – максимально капризным тоном выпалила девушка. – Слуги в комнате знают, где она.       Охранник поклонился, быстро нашел глазами других стражей дворца, будто хотел убедиться в их наличии. Они всегда там стояли, у огромных резных дверей, дежурили, поэтому сопровождающий немедленно направился исполнять приказ, а Мэй спустилась по лестнице и остановилась в дверях, глядя на аквариум.       Русалка на вид почти не изменилась, но плавала вяло. Как разжиревшая рыбка. Устала, наверное, сидеть в такой тесной стеклянной коробке. Мэй подошла ближе, достала из кружевного декольте, оплетающего грудь, небольшой алмазный резак для стекла. Раздобыть его помогли связи господина Донакея в Колоссианском Университете. Это была единственная вещь, которая могла повредить техномагическому закаленному стеклу. Сам же резак не представлял собой ничего особенного – размером не больше пишущей ручки с тонким сверкающим наконечником. Идеально ограненным алмазом пирамидальной формы можно было даже оставить отпечатки на самом прочном металле. Стекло тоже должно было поддаться.       Мэй посмотрела по сторонам, заметив движение в углу. Крысы прибирались, вытирали пыль со статуй, но слуги не представляли опасности – тревогу из-за её странных действий точно не поднимут. Девушка подошла вплотную и незаметно провела по стеклу резаком. Белая, чуть заметная черточка появилась с противным скрипом, однако крысы не повернулись на звук. Но он привлек русалку. Она подплыла ближе, растопырив в стороны жабры, и коснулась пальцем стекла на месте царапины. Мэй лукаво улыбнулась, показала ей резак и увидела разинутый клыкастый рот на уровне своего лица. Выражение русалки напоминало безумную улыбку. Она сжала соединенные перепонками пальцы в кулачок и слабо ударила по полоске. Естественно, ничего не произошло – повреждения стекла было слишком мало, чтобы освободить пленницу. Тогда девушка двинулась в сторону лестницы, над которой находился небольшой люк для кормления. Однажды она с Гвэром кормила оттуда русалку. Под бдительным присмотром слуг и гувернантки и, конечно, с разрешения отца.       Мэй торопливо взобралась на лестницу, придерживая пышные юбки, с трудом приоткрыла люк и бросила в аквариум резак. Было достаточно небольшой щели, чтобы пропихнуть инструмент внутрь. Русалка тут же подобрала его и спрятала под камень. Гвэримир был прав – она разумная и все понимает. Значит, поймет, что эта штуковина может царапать стекло. Со временем выберется. Возможно, это приведет её к гибели, но, глядя в эти удивительные глаза, девушка будто читала её мысли – существо невероятно устало и жаждет свободы любой ценой.       – Госпожа! – раздался оклик стражника, как только она спустилась. – Ваша сумочка. Мэй не ответила, забрала свою вещь, повесив её на руку за плетёный серебристый шнурок. Внутри лежали кое-какие заранее отобранные украшения, которые ей особенно нравились, и скомканный старый рисунок безликого Гвэра. Всё, что нужно было Мэй для побега.       – Мне надоело во дворце, хочу погулять по улице, – сказала девушка стражнику. – Иди за мной.       Во дворе, где когда-то Гвэримира впервые представили всей ниларской знати, слышались ритмичные шаркающие звуки – крысы подметали площадку вокруг фонтана. Слуг было всего двое, в отличие от десятка стражников по периметру и чуть дальше у кованых ворот дворца. Мэй никогда не подходила к тем воротам одна, обычно только уезжала вместе с отцом в крытом мобиле на пышные приёмы. Там, позади этих врат она помнила прекрасную цветущую аллею, заборы из кованых прутьев и белого камня. Ещё будучи малышкой, она видела там шпили других дворцов, треугольники башен и роскошные золотые статуи. Тогда мир казался волшебным и огромным. Теперь она стала понимать намного больше, и вместе с этим пониманием в её юное сердце закрадывался страх того, что в одночасье сказка, созданная вокруг неё папой, рухнет и всё станет чуждым и неизвестным. Мэй сама многое для этого сделала. Она выбрала реальность вместо самообмана, когда поняла, какая судьба её ожидает.       Девушка беззаботно прошлась вокруг фонтана, словно и впрямь прогуливается, посмотрела на удивительную воду, из-за плитки на дне кажущуюся окрашенной в лазурный оттенок, а потом направилась к воротам с таким же легкомысленным видом. На самом деле, её едва ли не трясло от ожидания того, что её жизнь скоро очень круто изменится. Сохранять напускное спокойствие помогали только годы изучения этикета и постоянные репетиции вместе с госпожой Сиаллой. Стражник за спиной девушки явно хотел что-то возразить насчет её прогулки, но, натолкнувшись на обжигающе ледяной взгляд дочери Канэйла, промолчал и продолжил её сопровождать. Он не имел права даже перечить ей. Обязанность пса – сторожить!       Мэй принялась напевать себе под нос и разглядывать цветы, ровными рядами высаженные на клумбах вдоль дороги к воротам. Небольшие фиалки росли очень близко друг к другу и составляли плавные пятицветные полосы. Раньше флористикой заведовала мама, которая выбирала, какие сорта цветов и в виде каких узоров нужно высадить на клумбах. Потом эту обязанность взяла на себя мачеха, и Мэй однажды решила во что бы то ни стало заполучить эти клумбы и самой выбирать то, что будет расти во дворе. Сочетание голубого, оранжевого, белого, черного и розового девочке очень не нравилось. Выглядело, конечно, ярко, но одновременно с этим такая безвкусная пестрота казалась неприятной глазу. У ворот стражник всё же осмелился открыть рот.       – Госпожа, не пора ли вернуться во дворец? Мэй гордо полуобернулась и мягко ответила:       – Я ещё не закончила прогулку.       – Вы хотите покинуть территорию дворца? Распоряжение господина Канэйла… – начал он, но тут же был прерван.       – Я знаю, что говорит мой отец, – раздраженно высказала Мэй. – Но мне хотелось бы пройтись по улице. Иди за мной и не отставай! Иначе я пожалуюсь господину Канэйлу и он тебя накажет!       Стражник повиновался. Мэй жалела, что не может отослать его прочь, да он бы и не ушёл из-за приказа её отца. Запомнить бы его имя, но девочке до этого момента было не важно, кто с ней. Единственное отличие псов и крыс в том, что первые могут разговаривать. Сейчас она впервые заинтересовалась ими, но исключительно потому, что за её побег этого охранника могут наказать. Пока девочка гнала прочь противную мысль, что его наказанием может стать смерть, и надеялась, что за провинность карают тюрьмой или увольнением.       – Откройте ворота! – распорядилась Мэй. – Я хочу гулять там!       Для пущей картины она топнула ножкой, и один привратник направился к пульту управления, спрятанному в неприметной будке, справа от ворот.       Насколько знала Мэй, сначала нужно было отключить напряжение, а уж потом открывать ворота. Если этого не сделать и коснуться рукой прутьев, то можно погибнуть. Зачем и от кого нужна такая защита девочка до этого момента не знала. Оказалось, что высокое напряжение, стены, роскошь и этикет, которому все безоговорочно следуют, это защита от самих себя.       Пока створки ворот медленно отъезжали в стороны, движимые рычагами, встроенными внутрь стен, Мэй вспоминала поведение всех знакомых ей ровесников. Они боялись себя и прятались так же, как все вокруг. С кем бы она ни знакомилась, с кем бы ни пыталась подружиться, никто не говорил правды, даже Али, хотя поначалу парень казался искренним. Все лгали о том, что у них все прекрасно. Лгали о своих увлечениях, чувствах, страхах. Говорили то, что их научили говорить. Потому что самым большим страхом в обществе было опозориться и потерять авторитет. Каждый, и почтенный старец из Магистрата, и шестилетняя девочка, все ждали только выраженного одобрения других людей, зависели от него и ради того, чтобы его не потерять, были готовы на всё. Это считалось правильным – признание через внешний лоск и мнимые достижения. В некотором роде это было попрошайничеством заслуг. Явись на приём, заведи знакомства, следуй этикету, говори то, что все хотят слышать. И скоро в высших кругах полисов пойдут разговоры, что ты – достойный человек. И будет неважно, в чём именно выражается это достоинство. Только Гвэру эти законы были чуждыми. Он попросту не понимал, как так можно, а дочь Канэйла теперь знала, что иначе-то никак нельзя. А ей отчаянно хотелось, чтобы всё было иначе.       Когда ворота открылись, Мэй на несколько мгновений ощутила себя свободнее, чем когда-либо. Она шагнула на улицу и оглядела чистую, мощеную прямоугольными плитками дорогу, свисающие из-за некоторых заборов ветви фруктовых деревьев, отягощенные ношей поспевших абрикосов и мандаринов.       Девушка пошла по дороге, восхищенная открывшимся видом. Вдали светлело небо, на фоне которого возвышались те самые шпили чудесных дворцов, едва видимые с такого расстояния.       – Как же чудесно, – дыша полной грудью, проговорила она. Запах абрикосов стал запахом свободы, звук подъезжающего мобиля стал песней спасения. Крик стражника: «Госпожа Мэйалла, немедленно в дом!» – возвестил о прибытии её спасителя.       Из мобиля выскочили двое мужчин в сером. Их лица скрывали повязки. Мэй нахмурилась, ожидая увидеть Донакея, но переводчик не появился, а один из приехавших выстрелил в охранника, пока другой, крепко обхватив девушку за талию, потащил её в мобиль. Дурно пахнущая ладонь мужчины зажала ей рот. Мэй пыталась позвать на помощь и начала извиваться в грубых руках, но вырваться не получалось. Краем глаза, сквозь выступившие слёзы, она увидела своего убитого стражника, распластавшегося на дороге. Громыхнуло еще два выстрела, а девушку закинули внутрь кабины и надели на голову плотный мешок.       – Сиди тихо и не рыпайся, госпожа… – прохрипел мужской голос у неё над ухом. – Ты же сама этого хотела…