Колокола звонили по нам, но мы выжили

Франция, осень Господня 1348 года от Рождества Христова.

Октябрь тысяча триста сорок восьмого года выдался на удивление тёплым и сухим, но это тепло не радовало жителей Тулузы. Оно было липким, гнилостным, пропитанным запахом дыма от погребальных костров и страхом, который, казалось, сочился из самих камней мостовой. Над городом плыл колокольный звон, но не праздничный, а похоронный: унылый, безнадёжный, протяжный, как стон умирающего. Колокола звонили каждый день, каждый час, и люди уже перестали их замечать, как перестают замечать собственное дыхание. В тени массивного контрфорса собора Сент-Этьен, кутаясь в грубый шерстяной плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим его золотистые волосы, стоял Антон. Он смотрел на процессию флагеллантов, что хлестали себя плетьми на площади перед собором, вымаливая у Господа пощады для города. Их исступлённые крики. – Mea culpa! Mea maxima culpa! – смешивались с запахом собственной крови и трупным смрадом, что тянулся от телег, гружёных мёртвыми телами. Антон, существо небесное, чувствовал всё это острее людей. Каждая капля чужой боли отзывалась в нём тихой, светлой печалью. Каждый вздох агонии эхом отражался в его душе. – Глупцы, – прошептал он одними губами, глядя на исступлённых монахов. – Божья кара не в чуме, глупцы вы этакие. Божья кара - в страхе, что пожирает ваши души заживо. – Его подопечный сегодня был здесь. Антон всегда чувствовал его присутствие как холодный сквозняк среди тёплого летнего дня, как внезапную тень в самом сердце полуденного света. Арсений. Чернокнижник, колдун, чья душа была отмечена печатью, которую Антону было велено хранить любой ценой. Вот уже три года Антон следовал за ним по всей Франции: из шумного Парижа в мятежный Лион, из Лиона в Авиньон, где сам Папа Римский прятался за крепкими стенами, а теперь вот в Тулузу, задыхающуюся в чумных объятиях. И все три года это было бесконечное, изматывающее противостояние. Арсений стоял на паперти, одетый в чёрный дублет из тонкого фламандского сукна, несмотря на жару. Его тёмные, как вороново крыло, волосы были перехвачены на затылке кожаным шнурком, а глаза – холодные, синие, как горные озёра Оверни - равнодушно скользили по толпе грешников. Он не смотрел на флагеллантов. Он смотрел на окна богатых особняков, что выстроились вдоль площади, изучая, прикидывая, выбирая цель. Хищник, оценивающий стадо. – Оставь их, Арсений, – голос Антона раздался прямо над ухом колдуна, хотя тот не слышал ни шагов, ни шороха одежд. – В этих домах и так достаточно горя. Зачем ты ищешь лёгкой добычи? – Арсений даже не вздрогнул. За три года он привык к внезапным появлениям своего назойливого «хранителя». Привык к этому светлому, тихому голосу, который появлялся всегда в самый неподходящий момент. – Лёгкой? – Арсений усмехнулся, даже не повернув головы. – Ты ничего не понимаешь, ангел. Я ищу не лёгкой добычи. Я ищу тех, кто продаст свою тоску за крупицу надежды. А в этом году, – он обвёл рукой площадь, телеги с трупами, завывающих монахов, – тоски этой - хоть отбавляй. Самый богатый урожай за последние сто лет. – Ты питаешься их отчаянием, – Антон шагнул вперёд, встав рядом с ним вплотную. В тени капюшона блеснули зелёные глаза, полные боли, той самой боли, которую Арсений так презирал и в которой так нуждался. – Ты высасываешь его, оставляя лишь пустоту. Я чувствую это каждую ночь. Я чувствую, как ты становишься сильнее, а они… они становятся ничем. Это неправильно, Арсений. Это грех. – А что правильно? – Арсений резко, почти злобно повернулся к нему. Вблизи Антон снова поразился контрасту: ледяные глаза и горячая, болезненная злость в них. – Смотреть, как они гибнут от чумы, и петь «Аллилуйя»? Ваш Бог, – он выделил это слово с таким презрением, что любой инквизитор немедленно запалил бы костёр, – устроил тут знатную баню. Я всего лишь пользуюсь моментом. Это мой способ выжить, ангел. Моя природа. Моя суть. – Ты мог бы питаться светом, – тихо, почти умоляюще сказал Антон. – Я предлагал тебе. Каждую ночь, когда ты не спишь и мечешься в своей постели, я шлю тебе искру. Маленькую, тёплую, как пламя свечи. Я знаю, что ты её чувствуешь. И ты всегда, всегда её гасишь. Почему? – Арсений смерил его долгим, тяжёлым, немигающим взглядом. – Твой свет для меня, – произнёс он медленно, чеканя каждое слово, – как святая вода для дьявола. Как псалом для ушей грешника. Он не питает меня. Он жжёт. Оставь свои проповеди при себе, пастырь. Иди, спасай младенцев от мора. А мне не мешай заниматься моим ремеслом. – Он развернулся на каблуках своих высоких сапог из мягкой испанской кожи и быстро пошёл прочь, вниз по улице Кордельеров, где воздух был особенно густ от вони, дыма и человеческого горя. Антон не последовал за ним сразу. Он знал, куда направляется Арсений. Знал, что колдун сейчас идёт к дому вдовы богатого торговца сукном, мадам Изабэль дэ Монфор, которая вчера потеряла единственного сына; пятнадцатилетнего Анри, красавца с золотистыми кудрями, которого чума сожрала за три дня. Антон знал, что Арсений предложит ей «утешение»: амулет, заговорённый на крови, шёпот, обещание, что сын её попал в райские кущи, что она сможет с ним говорить во сне. За это колдун возьмёт её боль, её слёзы, её последнюю, отчаянную надежду. И оставит её ещё более пустой, чем она была до их встречи. – Прости меня, Господи, – прошептал Антон, поправляя на поясе кинжал с рукоятью в виде креста – оружие мира сего, необходимое для маскировки, чтобы не выделяться среди людей. – Но я не могу его оставить. Ты дал мне это бремя, и я понесу его до конца. Покалебавшись немного он пошёл за тем следом