Колокола звонили по нам, но мы выжили

Дом вдовы дэ Монфор стоял на отшибе, за городскими стенами, окружённый запущенным садом, где яблони гнулись под тяжестью несобранных плодов. Сад уже начал дичать. Сорняки заглушили розы, дорожки заросли крапивой. Антон проник во двор бесшумно, как тень, как утренний туман. Сквозь мутное, пузырчатое стекло оконца он увидел мерцание одинокой свечи. Арсений стоял над длинным дубовым столом, где покоилось тело юноши, ещё не преданное земле, так как его мать не могла с ним расстаться. В руках колдун держал чёрную свечу из жира некрещёных младенцев, как поговаривали злые языки, и нашёптывал слова на латыни, но не церковной, не той, что звучит в храмах, а тёмной, искажённой, вывернутой наизнанку. – Ex profundis clamavi ad te, domine tenebrarum… – Вдова, закутанная в чёрное траурное покрывало, сидела в углу на табурете и тихо, протяжно выла, раскачиваясь вперёд-назад, как маятник. Антон видел то, что было скрыто от обычных глаз: от женщины к Арсению тянулись тонкие, серебристые, дрожащие нити. Это были нити её горя, её любви, её отчаяния. Колдун втягивал их в себя, как паук втягивает соки из обездвиженной мухи. Его лицо в свете чёрной свечи казалось прекрасным и ужасным одновременно: бледное, алебастровое, с заострившимися скулами, с приоткрытым ртом, жадно ловящим чужие страдания. Глаза его были закрыты, на губах блуждала блаженная, почти экстатическая улыбка. Антон не выдержал. Дверь слетела с петель от удара его ноги, подкреплённого небесной силой, - дубовые доски разлетелись в щепки, брызнув во все стороны. – Арсений! – крикнул он, и в голосе его зазвучали трубы архангелов, звон небесных литавров. – Во имя Света, во имя всего святого, остановись немедленно! – Чёрная свеча погасла, будто её задули невидимым дыханием. Комната погрузилась во мрак, лишь из разбитого окна сочился бледный лунный свет. Вдова вскрикнула пронзительно, по-звериному и забилась в угол, потеряв сознание от ужаса. Арсений медленно, очень медленно повернулся. Его глаза в темноте полыхнули синим, как болотные огни над кладбищем. – Ты! – прошипел он, и в этом шипении слышалась ярость тысячелетнего демона. – Вечно ты лезешь! Вечно ты всё портишь! Ты хоть понимаешь, кретин небесный, что ты наделал?! Я почти закрыл круг! Ещё минута и я бы взял столько силы, сколько мне хватило бы на год вперёд! – Круг скорби? Круг отчаяния? – Антон шагнул вперёд, в полосу лунного света, и сбросил капюшон. Его светлые, почти белые волосы засветились в полумраке собственным, внутренним светом. Мягким, тёплым, нестерпимым для тёмных глаз Арсения. – Ты её душу вынимаешь, Арсений! Ты её наизнанку выворачиваешь! Посмотри на неё! – Он указал на женщину, скорчившуюся в углу. Она была бледна, как полотно, как те покойники, что лежали на телегах за стенами дома. Дышала она еле-еле, с хрипом, и Антон видел, как её жизненная сила утекает, словно вода из разбитого кувшина. – Она бы умерла от горя к утру! – рявкнул Арсений, сжимая кулаки до хруста в суставах. Вокруг него начал закручиваться тёмный вихрь. Невидимый глазу, но ощутимый кожей, он срывал со столов ветошь, заставлял щепки на полу плясать дикий танец, гасил последние отблески лунного света. – Я забираю то, что её убивает! Я даю ей шанс жить дальше, пусть и пустой внутри! Это ли не милосердие, а? Это ли не доброта, ангел? Ответь мне! – Это воровство! – Антон выставил вперёд руку, и тёмный вихрь наткнулся на невидимую стену света, разбился о неё, как волна о скалу. – Ты крадёшь у неё возможность оплакать сына, очиститься слезами и отпустить его с миром! Ты крадёшь у неё её собственную душу! Ты оставляешь её хуже мёртвой... ты оставляешь её пустой куклой, оболочкой без чувств! – Ах, куклой? – Глаза Арсения сузились, превратившись в две ледяные щёлки. – А твой Бог не оставляет людей куклами, когда забирает у них детей чумой? Скажи мне, ангел! Где был твой свет, когда её Анри корчился в горячке, когда гнойники покрывали его прекрасное тело, когда он звал маму и задыхался собственной кровью? Где был ты, пастырь?! Где были твои небесные легионы, а? – Это был удар ниже пояса. Прямо в сердце. Антон замер, будто его огрели дубиной. Боль в его зелёных глазах стала почти осязаемой. Её можно было трогать руками, ей можно было резать хлеб. – Я не могу быть везде, – тихо, очень тихо сказал он, и голос его дрогнул. – Я не Господь, Арсений. Я всего лишь ангел. Один из многих. И я здесь, чтобы хранить тебя. Это мой крест. И мой грех. Может быть даже, самый тяжёлый грех в моей жизни, потому что я здесь, с тобой, а не с ними. – Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь треском единственной свечи, которую Арсений зажёг вновь щелчком пальцев. Её огонёк вспыхнул на кончике его ногтя и перескочил на фитиль. Они стояли друг напротив друга: свет и тьма, хранитель и подопечный, разделённые телом мёртвого юноши и телом женщины, потерявшей сознание. – Зачем? – вдруг спросил Арсений, и в его голосе впервые за три года проскользнуло не раздражение, не злость, а настоящая, глубокая, выматывающая усталость. – Зачем ты тратишь на меня свою бесконечную вечность? Я чёрный колдун. Я проклят с рождения. Во мне нет ничего, что стоит хранить. Я пустой внутри, Антон. Ты же сам это видишь. Во мне - одна только тьма и голод. – Есть, – Антон сделал шаг вперёд, протягивая к нему руку открытой ладонью вверх, как просят подаяния. – Я видел это три года назад, в Париже, когда ты кормил бездомную собаку на берегу Сены. Она была больна, вся в струпьях, и все пинали её, а ты остановился и дал ей половину своей краюхи. Я видел это. Я чувствую это каждую ночь, когда ты борешься с тьмой внутри себя и не всегда ей проигрываешь. Ты не пустой, Арсений. Ты просто забыл, как это называется. – Арсений смотрел на протянутую руку, как на гадюку, готовую ужалить. Его гордость, его злость, его вечная защита - всё восставало внутри против этого жеста. Но что-то дрогнуло в глубине ледяных глаз. Что-то хрупкое, давно забытое, похороненное под слоями тьмы и боли. – Убирайся, – хрипло сказал он, отворачиваясь к телу юноши. – Убирайся, Антон. И её забери. Я не буду… сегодня не буду заканчивать. – Это была маленькая победа. Крошечная трещина в стене, которую Арсений строил годами. Антон улыбнулся. Улыбнулся впервые за долгие месяцы скитаний. – Спасибо, – прошептал он. Он подхватил вдову на руки. Она была лёгкая, как пёрышко, почти невесомая от горя. И уже в дверях, переступая через обломки, обернулся: – Я приду завтра, Арсений. Я всегда буду приходить. Помни это. – Проклятый глупец, – буркнул колдун ему в спину, не оборачиваясь. Но когда дверь за ангелом закрылась, вернее сказать, когда ветер качнул то, что от неё осталось, Арсений медленно опустился на колени прямо на грязный пол рядом с телом юноши. Он сидел так долго, глядя на застывшее лицо Анри, на его золотистые кудри, так похожие на волосы его назойливого хранителя. И вдруг его плечи дрогнули. Он закрыл лицо руками. Сквозь пальцы просочилась не слеза. Потому что слёз у колдунов не бывает, а тёмная, как смоль, маслянистая капля. Плата за силу, которую он копил годами. Плата за каждую выпитую душу. Она упала на пол и зашипела, прожигая в камне маленькую чёрную дырочку.