"Housewarming" / "новоселье"

В это морозное утро Ли Минхо пробудил от сна настойчивый гул грузовика, остановившегося у подъезда. Выдался выходной, он ещё крепко спал, когда грузовая «газель», до отказа забитая старыми шкафами, тумбочками и прочей рухлядью, припарковалась прямо под окнами. Минхо разблокировал телефон и взглянул на время. Боже, половина восьмого утра. Едва начало светать. «Неужели нельзя было приехать попозже?» — с досадой пробормотал он, протирая глаза, и попытался снова провалиться в сон. Минхо обитал на втором этаже, и каждый звук с улицы проникал в квартиру с пугающей отчётливостью. Но уснуть больше не удавалось. К «газели» подкатила ещё одна машина — древняя, разваливающаяся на ходу «копейка». Из неё и из кабины грузовика выбралось целое семейство и принялось галдеть, не обращая внимания на ранний час. Перешучиваясь и переругиваясь, они минут пятнадцать дымили сигаретами, а затем принялись перетаскивать свои пожитки — шкафы, диваны, коробки, с грохотом ударяя ими о стены подъезда и перила. Минхо подумал: можно было бы встать и высказать им пару тёплых слов, но тогда о сне пришлось бы забыть окончательно. Да и кто их знает, этих людей — выглядели они странно, смахивали на цыган, хотя утверждать наверняка он бы не взялся. Оборванные, как нищие, с грубыми, крупными чертами лиц. Впрочем, сами по себе они не казались толстыми, за исключением, пожалуй, отца семейства. Компанию составляли, судя по всему, мать, отец, дед и двое детей — мальчик и девочка, хотя разглядеть их получше Минхо не успел. Все они кутались в какие-то несуразные кожухи, напоминавшие толстую обёртку шаурмы. Наблюдая за этой суетой, Минхо вдруг вспомнил: этажом выше него, в сорок восьмой квартире, недавно умерла старушка. Буквально пару недель назад. Совсем древняя была, почти сто лет — девяносто семь, если точно. А всё, что сейчас происходило у подъезда, походило на скорые «родственные» разборки наследства. Родственники покойной быстро нашли применение освободившемуся жилью. Хотя, если честно, сам Минхо ни за какие коврижки не сдал бы квартиру подобному семейству. Окончательно смирившись с тем, что сон не вернуть, да и часы показывали уже начало десятого, Минхо поднялся с кровати и первым делом отправился на кухню ставить чайник. В кружку отправилась ложка растворимого кофе. День начинался вполне обычно. Ничего лучше он не придумал, кроме как закупиться продуктами и просидеть до вечера перед монитором. На улице стоял лютый холод, выходить никуда не хотелось. Выпив обжигающий кофе и согрев продрогшую душу, Минхо понял, что пора всё-таки одеваться и топать за провизией. Натягивая куртку, он вдруг отчётливо расслышал голоса в подъезде. Слов было не разобрать — они гулко разносились по лестничным пролётам, — но Минхо явственно уловил, что по крайней мере у двоих говорящих присутствуют серьёзные дефекты речи. Не простая картавость или заикание, а что-то куда более глубокое, отчего казалось, будто люди изъясняются на придуманном, несуществующем наречии. «Наверное, врождённое, — мелькнула мысль. — Обычно таких жалко». Однако когда Минхо открыл дверь, чтобы выйти, это сочувствие куда-то испарилось без следа. Прямо перед ним разворачивалась сцена: трое мужиков, пыхтя, тащили потрёпанный советский диван. Пришлось даже прикрыть дверь, чтобы освободить им проход. Но не диван привлёк внимание Минхо, а те, кто его волок. Передний, видимо водитель «газели», обычный мужичок лет сорока, а двое сзади — как раз отец и дед из того самого странного семейства. Выглядели они, мягко говоря, жутковато: такие же, как и дети, укутанные в подобие фуфаек, сшитых, казалось, из старых одеял. Лица... ну как объяснить? Не цыгане, нет, но и на обычных людей не похожи. Пыхтя, они волокли диван, перебрасываясь непонятными фразами. И тут Минхо разглядел их зубы. Это было нечто чудовищное. Жёлтые, даже жёлто-коричневые, в чёрных крапинах гнили, и они торчали наружу, выпирая из-под верхней губы, как у хищного зверя. Представьте, что вы прикусили губу верхними зубами — вот так это и выглядело. Только у зверя клыки, а у этих — все до единого, сплошной частокол жёлтых костяных обломков. Компания поравнялась с дверью Минхо. Он стоял на пороге, выглядывая из квартиры. Внезапно один из них, тот, что помоложе, обернулся к нему: — Страфтуйте. А мы ваши новые соседи. Удивительно, но, несмотря на чудовищную, нечленораздельную речь, Минхо сумел разобрать слова. Взгляд незнакомца был пустым, каким-то отстранённо-тупым, лишённым каких-либо эмоций, кроме, пожалуй, голодного интереса. — Ага, я очень рад, — буркнул Минхо недовольно. Улыбка мгновенно сползла с лица мужика, и они потащили диван дальше наверх. Минхо же захлопнул дверь и быстро спустился во двор. «Газель» всё ещё стояла на месте, рядом бегали дети, а их мать, судя по всему, принимала барахло в квартире. Сделав вид, что не замечает никого, Минхо направился в магазин. Быстро купил всё необходимое и уже возвращался обратно, когда заметил, что к нему бежит тот самый мальчишка из нового семейства. Подбежав, паренёк выпалил: — Здравствуйте, мы ваши новые соседи, из квартиры сорок восемь. Говорил он чисто, без дефектов, обычным детским голосом. Минхо кивнул — он уже догадался про квартиру. — Я уже знаю, парень, — ответил он. Мальчик странно посмотрел на него, склонив голову набок, как пёс, учуявший что-то интересное. — А вы надолго тут? — спросил ребёнок. — Или скоро съедете? Вопрос застал Минхо врасплох. — С чего бы мне уезжать? — Все так делают, — просто ответил ребёнок, облизнув губы, и повернул голову к грузовику. Оттуда уже выходила мать и направлялась прямо к ним. Даже на расстоянии Минхо отметил, что выглядит она ничуть не лучше мужа и свёкра. — Здравствуйте, простите ради бога, что он вам наговорил? — спросила женщина, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой, обнажив такие же жёлтые, гнилые зубы. — Да ничего особенного, сказал, что вы мои новые соседи и что мне надо съезжать, — Минхо тоже изобразил улыбку. — Ну мама! — капризно протянул мальчик. — Извините нас ещё раз, ради бога, эти дети... Минхо стоял в полном недоумении: внешность бомжаров, а речь — и у женщины, и у пацана — вполне приличная, культурная. Диссонанс был жутковатый. — Да уж, этих по одёжке не встретишь, — усмехнулся он. — Да ничего, я понимаю. — А вы как, снимаете квартиру или купили? — поинтересовалась женщина, пристально глядя ему в глаза. — Своя, — коротко ответил Минхо, сам не зная, зачем соврал. Какой-то внутренний голос подсказал не говорить правду. — Мы? Снимаем, — ответила она с запинкой, будто сказала неправду. — Да, снимаем. — Ну ладно, мы пойдём обустраиваться. Счастливо, — попрощалась она, и в этом «счастливо» послышалась издевка. — Счастливо, — отозвался Минхо и скрылся в подъезде. Разгрузка и перетаскивание барахла продолжались до самого вечера. Минхо, как и планировал, просидел за компьютером до темноты. Часов в восемь шум стих, новые жильцы поднялись в свою квартиру, и больше он их не видел и не слышал. Выходные миновали спокойно. Соседи его не беспокоили, он их тоже. За эти два дня он ни разу не столкнулся с ними — ни со взрослыми, ни с детьми. Только пару раз доносились из подъезда странные смешки и возня — видимо, мелюзга играла. И ещё один раз — звук, похожий на волочение чего-то тяжёлого по лестнице. Минхо не придал значения. Наступил понедельник, началась рабочая неделя. И почти сразу в KakaoTalk прилетела неожиданная новость: начальство отправляло Минхо и ещё пару коллег в командировку. Ехать предстояло далеко, поэтому весь вечер понедельника ушёл на сборы. А рано утром во вторник Минхо уже отбыл. В отъезде он пробыл восемь дней, включая дорогу. И вот, вернувшись вечером, почти ночью, и войдя в подъезд, Минхо вдруг ощутил необъяснимую тревогу. Странное чувство пустоты и надвигающейся беды накрыло его с головой. Воздух в подъезде казался спёртым, тяжёлым, с приторно-сладковатым химическим оттенком, который Минхо сначала принял за освежитель, но чем выше он поднимался, тем отчётливее понимал — это не освежитель. Это пахло разложением, прикрытым дешёвой химией. Ещё минуту назад он шагал домой в отличном расположении духа, и стоило переступить порог — всё переменилось. Поднимаясь по лестнице, он услышал, как наверху хлопнула дверь и раздались быстрые шаги. Минхо дошёл до второго этажа, достал ключи, и вдруг кто-то дёрнул его сзади за куртку. Резко обернувшись, он увидел того самого мальчишку. Тот стоял так близко, что Минхо ощутил исходивший от него тяжёлый дух — смесь немытого тела, жира и чего-то ещё, мясного, протухшего. — Привет! — сказал ребёнок, улыбаясь всё той же жутковатой улыбкой. — Привет, — ответил Минхо, стараясь не дышать. — А у вас есть соль и перец? Мама готовит, мясо нужно посолить. — Есть, сейчас принесу, — ответил Минхо. Он зашёл в квартиру, зажёг свет и направился на кухню. Пацан остался за порогом, но Минхо кожей чувствовал его взгляд сквозь дверь. Отсыпав соль и перец в пустой спичечный коробок, он вернулся и протянул мальчику. Едва дверь закрылась, из подъезда донеслись радостные вопли: — А я буду руку, а я буду руку! — и торопливые шаги вверх. «Руку? Что за бред? Может, окорок или крылышко? Глупые дети», — подумал Минхо, но странный осадок остался. Тут стоит отметить, что в подъезде, за исключением молодой пары с пятого этажа, жили одни пенсионеры. Все от пятидесяти до восьмидесяти. Бабушки и дедушки. Это замечание позже станет важным. Уставший с дороги, Минхо быстро перекусил и рухнул в кровать. Утром его снова разбудили детский смех и топот в подъезде, но теперь к ним примешивались другие звуки — чавканье, причмокивание, довольное урчание. — Господи, да что ж такое, где я живу? — простонал он, зарываясь лицом в подушку. Шум продолжался минут пятнадцать, потом, видимо, мать позвала детей, и всё стихло. Минхо снова провалился в сон. Однако спал он чутко, и спустя полчаса его разбудили тихие, царапающие звуки. Спросонья он не сразу понял, что происходит, но, окончательно проснувшись, осознал: кто-то возится с замком его входной двери. Скребёт, пытается подобрать отмычку или просто ковыряет железом. Минхо вскочил с кровати и метнулся в коридор. Замер, прислушиваясь. Да, за дверью определённо кто-то стоял и внаглую пытался то ли открыть замок, то ли повредить его. Дверь у Минхо была современная, с внутренним замком, который можно было открыть только из квартиры. Он бесшумно повернул этот замок и резко распахнул дверь. За ней никого не оказалось, только вдалеке послышался топот убегающих ног и приглушённый детский смех. Минхо бросился следом. Он взбежал на четвёртый этаж и успел заметить, как захлопывается дверь сорок восьмой квартиры. Сердце колотилось где-то в горле. «Ну, это уже перебор», — подумал Минхо и нажал кнопку звонка. Дверь была старой, деревянной, за ней отчётливо слышалась возня, приглушённые голоса, а затем звук, от которого кровь застыла в жилах — влажный, хрустящий звук разрываемой плоти. Минхо отшатнулся. Минуту спустя дверь открыла хозяйка. Она была в заляпанном жиром фартуке, на щеке — бурое пятно, похожее на засохшую кровь. — Извините, конечно, но кто-то из ваших детей только что ковырял мне замок. Это нормально? — сдерживая гнев и нарастающий ужас, спросил Минхо. — Ой, простите, это они просто играют, — попыталась улыбнуться женщина, но улыбка вышла жуткой, обнажив окровавленные зубы. — Знаете, дети есть дети. Из квартиры при этом разило такой вонью, что Минхо едва не вырвало. Смесь нечистот, пота, алкоголя, плесени и чего-то сладковато-мясного, тошнотворного, от чего желудок подкатывал к горлу. И тут случилось то, что окончательно перевернуло всё его представление об этом семействе. Из комнаты выбежала девочка, похожая на мать. В руках она держала что-то белое, продолговатое, и с аппетитом это обсасывала. Минхо не сразу понял, что это — палец. Человеческий палец, с остатками ногтя. Девочка звонко спросила, вытирая рот рукой: — Мама, а когда дядю кушать будем? У Минхо сердце ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Он застыл с вытаращенными глазами, не в силах пошевелиться. А женщина развернулась и с размаху влепила дочери подзатыльник: — Ты что, не видишь, мама занята! Девочка разревелась, выронив палец, который с влажным стуком упал на пол, и убежала. Женщина быстро подобрала «лакомство» и спрятала за спину. — Вы не обращайте внимания, дети — что с них взять? Фантазия у них богатая. Простите, мне готовить надо, — бросила хозяйка и захлопнула дверь. Минхо стоял в полном шоке, пытаясь переварить увиденное. Палец. Она грызла человеческий палец. Сказала «дядю кушать». Это не фантазия. Это реальность. «Нет, просто так я не уйду», — решил он. Сделал вид, что спускается, но сам замер на площадке между этажами и приник ухом к двери. Стены были тонкие, и голоса доносились отчётливо. — Ты чего её бьёшь? Она чуть нашу «контору» не раскрыла! «Дядю кушать когда будем»? — донёсся мужской голос. — Время придёт, тогда и спросит! А ты чего её защищаешь, старый дурак? — Ребёнка бить нельзя, — прошамкал старческий голос. — Я теперь уверен, что тот хрен со второго этажа что-то просек. Иди лучше старуху разделай, чего она в коридоре валяется? — Чего? Старуху? Минхо похолодел. «Так, стоп. Сначала малый про руку радовался, потом палец, теперь „старуху разделай“… Они что, людей жрут? Твою ж мать!» Он опрометью кинулся вниз, по пути безуспешно колотя во все двери — никто не открывал. Тишина стояла мёртвая. И тут он заметил: на каждой двери, прямо возле замочных скважин, были глубокие царапины. Свежие. Где больше, где меньше. Будто кто-то пытался подобраться к замкам. И запах. Сладковатый, тошнотворный запах тлена, который Минхо учуял при входе, здесь, на нижних этажах, становился сильнее. Он шёл из-за каждой двери. «Надо звонить в полицию, пусть этих уродов отсюда выметут!» Минхо трясло от ужаса. Мысль о том, что в соседней квартире едят людей, леденила кровь. Вбежав к себе, он дрожащими руками набрал номер и вызвал наряд. Минут через десять во двор въехал полицейский «бобик». Двое вооружённых оперативников поднялись в квартиру Минхо. — Здравствуйте, вы вызывали? Что случилось? Минхо выложил им всё без утайки — про зубы, про запах, про палец, про «старуху», про царапины на дверях. Полицейские переглянулись. Один, постарше, нахмурился: — У нас уже были заявления о пропаже людей из этого дома. Бабушка с пятого этажа, дедушка с третьего... И молодая пара сверху перестала выходить на связь. Вместе они поднялись на четвёртый этаж. Один из полицейских позвонил. — Кто там? — раздался знакомый противный голос. — Полиция, откройте! — Сейчас-сейчас! Минуточку, я не одета! За дверью засуетились, послышались приглушённые ругательства, звуки передвигаемой мебели. — Открывайте! — рявкнул полицейский, доставая табельное оружие. Второй последовал его примеру. Дверь со скрипом приоткрылась. — Здравствуйте, — с деланным удивлением произнесла женщина. Фартук она сменила, но на шее, за ухом, Минхо заметил бурый потёк. — Мы войдём? — Заходите, — пробормотала она дрожащим голосом, пятясь в коридор. А дальше случился кошмар, который Минхо будет видеть в кошмарах до конца своих дней. Из прихожей был виден кусок комнаты. На столе, застеленном клеёнкой, лежало тело. Человеческое тело. Разделанное, как туша животного — без кожи, без конечностей, с зияющей чёрной полостью вместо живота. Рядом на тарелках горой лежали куски мяса, перемежаясь с луком и специями. На полу, у стены, аккуратно сложенной пирамидой, возвышалась груда человеческих костей — бёдра, рёбра, черепа с пустыми глазницами. Едва женщина поняла, что всё раскрыто, лицо её исказилось звериной гримасой. Она дико закричала, призывая мужа и деда. Из-за спины у неё, откуда-то из-за косяка, появились огромные тесаки. Одним ударом, со страшной силой, она вогнала лезвие в шею первого полицейского. Брызнула кровь, заливая стены, полицейский захрипел, схватился за горло и рухнул. Второй попытался передёрнуть затвор, но не успел — выскочивший из комнаты мужик-каннибал, с диким рыком, полоснул его по горлу огромным ножом для разделки мяса. Полицейский упал замертво, заливая пол кровью. Минхо застыл столбом, не в силах пошевелиться. Перед глазами всё плыло. Но когда безумные, голодные взгляды каннибалов обратились на него, инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он очнулся и бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. За ним гнались все, даже старик, с удивительной для его возраста прытью. Топот, рычание, тяжёлое дыхание звучали за спиной. Влетев в свою квартиру, Минхо захлопнул дверь и запер все замки. Дрожащими пальцами он пытался набрать номер, но в дверь обрушился чудовищный удар. Били чем-то тяжёлым, наверное, тем самым тесаком. Дверь жалобно затрещала, замок ходил ходуном. «Не успею», — понял Минхо и, схватив с кухни разделочный нож, выглянул в окно. Второй этаж, можно прыгнуть. Он распахнул створку, впуская в квартиру морозный воздух, но сзади уже грохотали шаги. Дверь с хрустом распахнулась, слетев с петель. — Куда собрался, глупышка? — прохрипел голос, и тяжёлый удар по голове оборвал сознание. --- Очнулся Минхо в полной темноте. Голова раскалывалась, во рту был привкус крови. Он был привязан к тяжёлому деревянному стулу в углу всё той же жуткой квартиры. Вонь здесь стояла невыносимая, густая, осязаемая — смесь смерти, экскрементов, гниющего мяса и химических освежителей, которые уже не могли ничего скрыть. Минхо зажал дыхание ртом, но тошнота подступала. Когда глаза немного привыкли к темноте, он повернул голову и увидел в трёх метрах от себя массивную колоду, похожую на мясницкую плаху, всю в тёмных потёках. Рядом с ней, на грязной клеёнке, в лужах запёкшейся чёрной крови, лежали три обезображенных, искромсанных тела. У одного из зияющего живота вываливались сизые внутренности, груди были отрезаны, конечности отсутствовали. У другого не было головы — на шее чернел неровный обрубок с торчащими позвонками. Третье тело, женское, было вспорото от горла до лобка, внутренности вынуты и сложены в таз рядом. Минхо вырвало. Рот был заклеен скотчем, и рвотная масса хлынула обратно, в горло, заливая носоглотку. Он захлёбывался, задыхался, рвотные массы душили его, текли по лицу, смешиваясь со слезами. Он пытался вырваться, дёргался, но путы держали крепко. И тут в комнату, весело напевая, вбежал тот самый мальчишка. В руках он держал человеческую руку — варёную, судя по цвету кожи, и с аппетитом её грыз, отрывая зубами полосы мяса и довольно чавкая. — Мама, мама, он очнулся! — завопил ребёнок, вытирая жирный рот рукой. Вошла мать. Грязная, вся в жирных пятнах, в фартуке, пропитанном кровью, с огромным мясницким ножом в руке. Она приблизилась к Минхо, наклонилась, прижалась к нему и начала облизывать его лицо, слизывая рвоту и слёзы своим шершавым, вонючим языком. Вонь из её рта была невыносимой — смесь гнилого мяса, крови и желудочного сока. — Зачем же ты ментов вызвал, а? — прошипела она, отклеивая скотч. — Зачем? Мы же так хорошо жили. — Простите, отпустите, я никому не скажу! — залепетал Минхо, чувствуя, как слёзы текут по лицу, смешиваясь со слюной женщины. — Пожалуйста! — Поздно, парень. Твоя участь решена. Мы бы тебя всё равно рано или поздно съели. — Она мечтательно облизнулась. — Вкусненького, молоденького. А то тут одни пенсионеры, жёсткие, жилистые, невкусные. Приходится подолгу варить. А вот те молодые с пятого этажа — особенно их малыш, такой мягонький... объедение было! — Вы... вы съели ребёнка? — прошептал Минхо в ужасе. — О да. — Женщина захихикала. — Мой муж его выпотрошил, как поросёночка, нафаршировал яблочками, чесночком, приправами и в духовку. Такой аромат стоял на весь дом! Родители его следом пошли. Я тебе это рассказываю, чтобы ты знал, что тебя ждёт. Чтобы ты прочувствовал каждый момент. — Вы чудовища! Каннибалы проклятые! Твари! — закричал Минхо, не сдерживаясь, брызгая слюной. — Ой, не надо обзываться, — усмехнулась она и, не меняя выражения лица, воткнула нож ему в плечо. Дикая, жгучая боль пронзила тело. Минхо заорал, выгнувшись дугой, но рот снова залепили скотчем. Из раны хлынула тёплая кровь, пропитывая одежду. Дети, забежавшие в комнату, радостно захлопали в ладоши и запрыгали вокруг, как на празднике. Им было весело. Минхо начал терять сознание от боли, но получил тяжёлую пощёчину от мужа, подошедшего сзади. — Ну что, настал твой черёд, — осклабился тот, обнажив жёлтые зубы. — Говорят, мясо с живого вкуснее, кровью лучше пропитано. Проверим? Холодное лезвие вонзилось в грудь Минхо, вспарывая кожу и мышцы. Он почувствовал, как нож режет его живую плоть, как отделяется кусок мяса. Тёплая кровь хлынула по телу ручьём. Мучительный, нечеловеческий крик утонул под скотчем. Дети радостно завизжали, захлопали в ладоши, запрыгали вокруг стула. — А нам пальчики! — заверещали они хором. — И ушко! Мне ушко! — добавила девочка. Женщина взяла тяжёлый секатор для разделки костей. Подойдя к Минхо, она схватила его за левое ухо. Холодный металл сомкнулся на хряще. Рывок. Хруст. Нечеловеческая боль взорвала сознание. Минхо забился в конвульсиях, но его держали. Женщина протянула окровавленный лоскут плоти дочери. Та с довольным видом, облизываясь, принялась его грызть, хрустя хрящом. Затем секатор вновь сомкнулся — на пальцах левой руки. Один за другим. Хруст фаланг, брызги крови, дикая, невообразимая боль, от которой хотелось умереть, провалиться в небытие. Минхо терял сознание, но тварь не давала ему отключиться, приводя в чувство пощёчинами и тычками ножа в уже открытые раны. — А я печёночку люблю, с луком обжаренную, свеженькую, — мечтательно произнесла женщина, облизывая окровавленные пальцы. — Давай, заканчивай с ним, — приказала она мужу. — Я пока лук поставлю. Мужик вышел, бросив окровавленный нож на пол, рядом со стулом. Он был уверен, что жертва уже не опасна. Это был шанс. Единственный. Минхо, превозмогая адскую боль, зажимая культями пальцев нож, ступнями подтянул его поближе. Зажав лезвие между ступнями, он начал тереть скотч на запястьях о лезвие. Получалось медленно, каждое движение отдавалось пульсирующей болью в обрубках пальцев. Но адреналин и жажда жизни придавали сил. Наконец скотч лопнул. Одна рука освободилась. Схватив нож окровавленной, искалеченной рукой, он перерезал путы на ногах и на стуле, но остался сидеть неподвижно, спрятав оружие за спиной. В комнату вернулся мужик. Подошёл, наклонился проверить «готовность» жертвы, схватив Минхо за волосы и задрав ему голову. Минхо со всей силы, вложив остатки жизни, всадил нож ему прямо в лицо, в глаз. Лезвие вошло с хрустом, пробив глазницу и войдя в мозг. Мужик дёрнулся, захрипел, изо рта хлынула кровь, и он рухнул замертво. Адреналин вскипел в крови. Минхо вскочил, пошатываясь, вырвал нож из глазницы трупа и, не чувствуя боли, пошёл на кухню, откуда доносилось шипение сковороды. — Ну что, готово? — спросила женщина, помешивая лук, даже не оборачиваясь. — Сейчас я его запеку... — Готово, — прохрипел Минхо. Она обернулась. Глаза её расширились от ужаса. Минхо сбил её с ног ударом ноги, прижал коленом к полу. Схватив со стола всё тот же секатор, он принялся отрезать ей пальцы — один за другим, под её дикие, душераздирающие вопли, захлёбывающиеся крики. Потом, окровавленными, трясущимися руками, примотал её скотчем к кухонному столу, лицом вниз. На крики прибежали дети. Минхо, не раздумывая ни секунды, действуя на одних инстинктах, схватил девочку за волосы и с силой ударил головой об угол стола. Раз, другой. Хруст черепа, брызги мозга — и тело обмякло. Мальчишка бросился наутёк, но Минхо догнал его в коридоре, повалил и одним ударом ножа вспорол ему живот от паха до груди. Тёплые внутренности хлынули наружу, заливая пол. Ребёнок закричал, захлёбываясь кровью, и затих. Минхо швырнул тело в комнату, к матери. Та, привязанная к столу, зашлась в истерическом вое, захлёбываясь криками, видя, как умирают её дети. Но Минхо не слушал. Он подошёл, схватил её за волосы, оттянул голову назад и полоснул ножом по горлу, глубоко, до хребта. Кровь фонтаном ударила в потолок, заливая стены, плиту, сковороду с луком. Хрип, бульканье — и тишина. В соседней комнате мирно посапывал дед-каннибал. Минхо, истекая кровью, почти не чувствуя себя, зашёл туда. Старик открыл мутные глаза, увидел окровавленную фигуру с ножом и открыл рот для крика. Минхо обрушил нож ему на голову. Раз за разом, пока череп не превратился в кровавое месиво. Выбежав из этого ада, спускаясь по лестнице, оставляя за собой кровавый след, Минхо ввалился в свою квартиру. Руки тряслись, он еле набрал номер. Скорая и полиция приехали через несколько минут. Дальше была темнота. ☆ ☆ ☆ Потом была больница, реанимация, три недели восстановления, ампутированные пальцы, отсутствующее ухо, шрамы на груди. Инвалидность. Следователь, приехавший на место бойни, сказал ему: «Правильно сделал, что завалил этих тварей. Мы вскрыли подвал. Там нашли останки как минимум полусотни человек, не меньше. Студенты, бомжи, дети, соседи... Всё это длилось годами. Такие уроды не имеют права жить». Минхо выписывают завтра. Он сидит на больничной койке и смотрит в окно. Воспоминания о том, как он резал, кромсал, как хрустели кости детей под его руками, будут преследовать его до самой смерти. Но он знает одно: если бы не тот нож, не тот миг безумной решимости, он бы сейчас лежал на том столе, в виде аккуратных кусочков, приправленных луком. А ведь он с самого начала, как только увидел это семейство, знал, что с ними что-то не так. Интуиция не обманула. И он оказался прав.