форма молчания

Оминис тащил Себастьяна по коридору так, словно тот был не человеком, а мешком с костями. Пальцы вцепились в хрящ уха, и Себастьян чувствовал, как под подушечками пальцев друга бешено, рвано колотится кровь. Сэллоу шел под нелепым, ломаным углом, едва не обтирая плечом холодную кладку стен. Мир плыл. Пропитанный огневиски мозг делал кульбит при каждом шаге, превращая коридор в размытое месиво. Желудок то тошнотворно подкатывал к кадыку, то проваливался вниз. А Мракс всё не замедлялся. Он пер вперед с такой уверенностью, что Себастьян почти видел, как от его плеч исходит тяжелый, душный жар. Дверь женского туалета распахнулась с пушечным грохотом, впечатавшись в стену. Оминис буквально вшвырнул Себастьяна внутрь. Сэллоу, потеряв равновесие, пролетел пару метров и врезался поясницей в край тяжелой раковины. Из плюсов — внутри было пусто. Из минусов — это всё еще был женский туалет. Издевательство в чистом виде. Оминис прошел вперед, тяжело и хрипло дыша, а потом резко крутанулся на пятках. В мертвенном свете магических ламп его лицо казалось гипсовой маской — белое, с застывшими чертами. Незрячие глаза смотрели жутко и неподвижно. Он почти с остервенением запихнул палочку в карман мантии, словно всерьез опасался, что сейчас сорвется и проклянет друга. Себастьян, вцепившись пальцами в холодный фаянс, чтобы не сползти на пол, тупо разглядывал его. Взгляд плавал, картинка двоилась, но в этой пьяной мути он вдруг подметил деталь, которая показалась ему невыносимо трогательной: Оминис смотрел мимо. Его внимание замерло в паре дюймов правее плеча Себастьяна. Себастьян усмехнулся и, покачиваясь, сделал небольшой шаг вправо, подставляясь под этот пустой взгляд. Оминис маневра не заметил. Он выжигал воздух перед собой, собирая воедино всю ту ярость, что копилась в нем последние часы. Или месяцы. — У тебя совесть вообще есть, Себастьян?! — Оминис не просто заговорил — он заорал, а его голос, отразившись от кафельных стен, ударил Себастьяну в виски. — Ты, блять… ты специально это делаешь?! Ты нарочно мне под нос тычешь ваши ебаные отношения? Это месть такая? Поправь меня, если я схожу с ума, но ты же специально делаешь так, чтобы я знал! Я, блять, из кожи вон лезу, чтобы просто быть тебе другом, а ты… Он замолчал, пытаясь затолкнуть воздух в легкие. Пока Мракс распылялся, Себастьяна накрывало странным, вязким состоянием. Триумф на поле, недавний секс — третий раз, господи, Себастьян Сэллоу официально мужик — и пол-литра огневиски смешались в его голове в какой-то абсурдный коктейль. Он думал обо всем сразу и ни о чем конкретно, но под аккомпанемент этого крика в нем начала подниматься густая, черная обида. Не стыд, не неловкость — а физическая, колючая несправедливость. — Ты наслаждаешься, да? Когда делаешь мне больно? — Оминис зашипел, почти по-змеиному, и резко провел ребром ладони по горлу. — Вот где мне уже твой ебаный Кейлан! Ваши ебаные качели! Всё это мне уже вот здесь, ты понимаешь?! Пока Оминис метался в своей праведной ярости по тесному пространству между кабинками, Себастьян чувствовал себя мишенью в тире. Его расстреливали в упор просто за то, что он выжил. Каждое «блять» из уст друга вскрывало старые швы, которые Себастьян старательно латал. Ему хотелось зажать уши, вымыть руки с мылом, подойти и заткнуть Оминиса — что угодно, лишь бы тот замолчал. Но вместо этого он начал закипать в ответ. Он так злился из-за этой несправедливости. Оминис просто не может так говорить! — Ты совсем, что ли, обалдел, Мракс?! — выплюнул Себастьян, с силой отрываясь от раковины. Его повело в сторону, он нелепо взмахнул руками и снова вцепился в фаянс. Под ладонью было что-то склизкое и мокрое, но Сэллоу было плевать — сейчас его штормило не от виски, а от чистого возмущения. Оминис замер с приоткрытым ртом. Его сердце колотилось в горле, мешая дышать. Голос Себастьяна рикошетил от кафеля не хуже его собственного, ввинчиваясь в пьяный мозг калеными шурупами. Оминис определенно был трезвее, но его адекватность сейчас держалась на честном слове — стоило ему замолчать, как реальность начинала заваливаться на бок. — Ты просто вывалил это на меня и… и всё! — Себастьян хрипел, его мутило от собственного крика, но тормоза уже отказали. — Ты хоть представляешь, как мне было тяжело осознать, что мой лучший друг хочет меня… вот так? И что я, блять, хочу его так же! — Чего?! Ты мне врал, Себастьян! — взвился Оминис. Лицо его пошло красными пятнами, губы дрожали, поджимаясь в тонкую линию. — Ты не про несделанную домашку соврал, ты у меня сраный поцелуй отобрал! Ты просто украл у меня это! Я думал, я с ума схожу! — А сколько у тебя было времени? — Себастьян подался вперед, сокращая расстояние. — Сколько мне ты его дал? Нисколько! Я всегда был на твоей стороне, в любом дерьме! А где был ты, когда был мне нужен? Сэллоу осекся. Голос сорвался на хрип, губы затряслись совершенно не по-взрослому, вся его ярость вдруг вытекла через эту трещину, оставив после себя только липкое, тошнотворное чувство унижения и пустоты. — Ты… — Себастьян запнулся, и его нижняя губа предательски дрогнула. — Ты просто ушел. Ты вообще понимаешь, каково мне было? Ты мне мир к чертям перевернул и съебался! Ты представляешь, насколько это было паршиво? Чувствовать себя ненужным после такого. Оминис никогда не видел Себастьяна и никогда не узнает, какое выражение лица было у него в этот момент. Это хорошо, потому что Оминис себе бы въебал. Сэллоу же смотрел на Оминиса и в этот момент почти молился на его слепоту. Себастьян ненавидел быть таким — размазанным, слабым, сопливым. Мракс замер, глядя куда-то Себастьяну в колено. У него была заготовлена целая речь. Он планировал взорваться, выплеснуть на друга всё говно, что копилось под слоями воспитания. Но он не ожидал, что ответный пожар окажется таким жарким. Оминис слышал, как ломается голос Себастьяна, чувствовал, как воздух вибрирует от этого надрыва. Он не видел лица друга, но он всё слышал. Так что въебать себе все-таки хотелось. Себастьян ссутулился, будто из него вынули хребет. — И я, блять, честно пытался справиться. Я спускаю тебе всё, как ебаная собачонка, — его голос вибрировал, колючий ком слез застрял в горле, заставляя его буквально присвистывать на каждом выдохе. — Ты почти год ковыряешь эту сраную рану. Она зажить не может, мне больно, Оминис, ты понимаешь? Себастьян громко дохнул, выпрямился. Он тяжело потер виски, словно пытаясь унять пульсацию в висках, а потом сильно, до красных пятен, растер глаза. Громко, со свистом выдохнул, и в этом выдохе не было облегчения — только выматывающая капитуляция. Он снова протягивал белый флаг. — Солнце, я люблю тебя, — выдохнул Себастьян. Это прозвучало почти испуганно. — Не «ты прикольный» или «ты ничо так». Ты мне не просто симпатичен, и я не «влюблен» в тебя. Ты разницу понимаешь? Я люблю тебя. Себастьян на мгновение замолк, вместе с Оминисом осознавая свое признание, и в тишине туалета было слышно только, как капает вода в одной из раковин. Секунды растягивались, превращаясь в липкий клей. Себастьян забыл, как делать вдох. — И это совсем не просто, солнце. Это нихуя не весело, — он снова шагнул вперед, теперь тверже, сокращая дистанцию до минимума. — А самое, сука, болезненное, это то, что ты тоже меня любишь. Оминис стоял неподвижно, но Себастьян видел, как у него белеют костяшки пальцев. — И мы страдаем как два последних долбоеба! — голос Себастьяна снова пополз вверх. — Мы полтора года, как блядские королевы драмы, портим жизнь себе и всем вокруг только потому, что у тебя яиц не хватает признаться? Тебе проще прятаться за своей фамилией, за ебучим воспитанием и слепотой, чем просто один раз сказать правду и наконец выдохнуть? Оминис чувствовал, как у него немеют кончики пальцев. Каждое слово Себастьяна вбивалось в него, как гвоздь. В шепоте Себастьяна было столько эмоций, что Оминис вообще не понимал, как Себастьян справляется. Казалось, что тяжесть этих эмоций физически давит ему прямо на плечи. — Ты… а дальше что? — Оминис устало потер переносицу. Голос прозвучал на удивление бесцветно. — Поцелуемся, обнимемся, пару раз перепихнемся. А дальше? Что мы будем делать дальше, Себастьян? Мракс вскинул голову и уставился своими мутными глазами прямо Сэллоу в лоб. — Будем бегать лет до сорока, пока мой отец нас не выследит и не вздёрнет? Это если раньше нас магглы не ёбнут как фриков и педиков. Ты об этом подумал? Себастьян выдохнул сквозь зубы, звук был похож на шипение раскаленного металла, брошенного в воду. Его до зубовного скрежета заебала эта постоянная похоронная процессия, эта святая уверенность Оминиса в том, что он имеет исключительное право решать за них двоих, кому страдать, а кому нет. — Вдобавок к поехавшей кукухе моей семейки у меня эта блядская слепота, — продолжал Оминис, и в его тон вернулась знакомая, ядовитая горечь. — Это как бежать марафон без ноги, Себастьян. Я не причина проблем. Я и есть, блять, проблема! Ты правда не догоняешь? — Мне семнадцать! Я совершеннолетний, Оминис! — рявкнул Себастьян. Его голос сорвался, с грохотом отрикошетив от кафельных стен. — Я могу пить, курить, голосовать и трахать своего лучшего друга, если я этого, блять, хочу! Комок в груди Себастьяна становился все больше и требовал выхода — это было уже не просто раздражение. Он чувствовал себя утопающим, которого тянут на дно ради его же блага. И он не собирался тонуть молча. — Ты, блять, не знаешь, что это такое… — начал было Оминис, отчаянно пытаясь вернуть маску хладнокровия, но голос предал, превратившись в надтреснутый мальчишеский хрип. — Заколебал ты меня, ну в самом деле, Оминис! НЕ ЗНАЮ?! — Себастьян сорвался на крик. — Я живу с тобой в одной комнате десять месяцев в году! Я, блять, знаю о тебе всё! Как о тебе заботиться, как ловить тебя, когда ты оступаешься, как читать тебе вслух, когда ты выматываешься от чар. И не смей говорить, что тебе это не нужно. Потому что мы оба знаем, что нужно! Себастьян с силой ткнул Оминиса пальцем в плечо, будто вбивая каждое слово под кожу. — И — вот сюрприз! — мне нравится это делать. Я хочу это делать. Оминис выглядел так, будто его сейчас вырвет от избытка чувств. Слишком много правды, тепла и Себастьяна на один квадратный метр женского туалета. Он стоял, зажатый между раковиной и взвинченным Сэллоу. — У меня найдется по любви на каждую ебанную букву алфавита и все эти буквы — твои. Я люблю любить тебя. Сука, почему ты не даешь мне делать это? Себастьян сам будто задыхался. Воздух в туалете казался раскаленным, обжигая легкие при каждом вдохе. Он не мог остановиться — плотину прорвало, и теперь этот поток признаний, старых обид и вывернутой наизнанку любви нес его на скалы. Он должен был высказать всё, пока его сердце не разорвалось. — Я честно старался быть тебе другом, — голос дрожал, ломаясь почти на каждом слове. — Ты сам сказал мне двигаться дальше. Ты просто прошелся по мне, растоптал и велел забыть. А теперь ты наказываешь меня за то, что я пытаюсь? За то, что я пытаюсь найти хоть что-то, кроме ебаного одиночества? И после всего… ты просто приходишь и выдаешь это свое «Я скучал». Себастьяна трясло. Губы ходили ходуном, а в глазах стояли подлые слезы. В этот момент он чувствовал себя не победителем квиддичного матча, а жалкой, сопливой пятикурсницей, которую бросил первый парень. — Я больше не могу, Оминис, я задыхаюсь, — выдохнул он совсем жалобно. Если бы Мракс сейчас велел ему встать на колени — Сэллоу бы рухнул, не раздумывая. — Выбери меня. Пожалуйста. Оминис смотрел на Себастьяна своим слепым взглядом, а Сэллоу надеялся так отчаянно, что это граничило с безумием. Он ждал, что Оминис сейчас протянет руку, коснется его лица и скажет, что у них всё обязательно получится. Что они попробуют. Что плевать на отца, на слепоту, на весь мир. Секунды капали в раковину, разбиваясь о кафель. И Оминис действительно потянулся к нему. Он подался вперед, накрывая губы Себастьяна своими — медленно, почти невесомо от неуверенности. Поцелуй был мягким, почти невинным и до невозможного ласковым. В нем не было ни ярости, ни похоти — это было похоже на первый вдох, на обещание, на признание. Себастьян почувствовал, как всё его тело, до этого напряженное как струна, вдруг обмякло. Он позорно, жалобно заскулил прямо в губы Оминису, сминая пальцами ткань его мантии. В этом звуке было всё: и облегчение, и страх, и дрожащая радость. На мгновение ему показалось, что мир наконец-то перестал вращаться. Оминис медленно отстранился. Он чуть покусывал губу изнутри, слыша как бешено колотится сердце Себастьяна. Или это было его собственное? Мракс непроизвольно втянул носом воздух, и в это мгновение ебаный запах ударил по рецепторам с новой силой, пробивая даже барьер огневиски. Теперь, после нежности поцелуя, запах показался ему удушающим. Он заполнил всё пространство, вытесняя аромат цветочного мыла, забиваясь в носоглотку, напоминая о том, что Себастьян только что пришел из другого мира. Из мира, где был Кейлан, где были влажные стены душевых и чужие руки. Оминис нахмурился, ему казалось, что он тонет в этом запахе; что запах липнет к его собственной одежде, впитывается в волосы, кости и все внутренние органы. — Я думаю, мне стоит съехать в другую комнату, — негромко сказал Оминис. Он медленно отстранился, разрывая физический контакт так сухо, будто отрывал пластырь. Сердце Себастьяна полетело вниз, в темную бездну. Оно разбилось о холодный кафель так же быстро, как секунду назад расцвела надежда. В принципе, там уже давно лежало сердце самого Оминиса — такое же раздавленное. Сэллоу громко, судорожно выдохнул, согнувшись пополам, будто Оминис не просто произнес слова, а нанес ему реальный удар под дых сразу после того, как дал глоток кислорода. Это было не просто «нет, мой хороший, целоваться за теплицами не будем», это было полное, окончательное стирание их общего пространства. Оминис не просто отказывался от него — он забирал у Себастьяна возможность даже просто дышать с ним одним воздухом. Себастьян наконец медленно разжал пальцы, выпуская ткань мантии Гонта. Руки внезапно оказались безумно тяжелыми. Он смотрел на Оминиса, и в его глазах застыло выражение абсолютного, беспросветного одиночества. — Ты… что? — голос Себастьяна был едва слышным, мысли разлетелись в стороны и как будто бы не давали себя поймать. — Пс… посел… после этого? Оминис не ответил. Он больше не считал нужным что-то объяснять, оправдываться или защищаться — просто развернулся и направился к выходу. Стук его ботинок по кафелю звучал неестественно громко. Дверь закрылась с негромким щелчком. Себастьян остался стоять у раковины. Он не пошевелился. Его тело превратилось в соляной столп, застывший посреди чужого, пахнущего цветами и персиковым мылом пространства. Он тупо смотрел на трещину в плитке перед собой, где пару секунд назад стоял Оминис. Это не было просто горечью от расставания или разбитым сердцем, о котором пишут в женских романах. То, что сейчас происходило внутри Себастьяна, было гораздо страшнее и глубже. Для него Оминис был не просто парнем. Он был почти доказательством того, что Себастьян еще человек, а не просто пустая оболочка, заполненная виной и гнилью. Оминис был тем, кто держал его за руку над пропастью все эти годы. И теперь, когда Оминис захотел уйти, он совсем не знал, как балансировать в одиночку. В сознании всплыли лица родителей — смутные, подернутые серой дымкой времени. Вспомнился пустой взгляд Анны. Вспомнился дедушка и его первая кошка Горошинка, которую он нашел мертвой за сараем. Все, кого он любил, либо умирали, либо уходили, либо он сам их уничтожал. Себастьян чувствовал себя проклятым на генетическом уровне. Уход Оминиса стал финальным подтверждением его главного страха: он — проклят, он ядовит. Каждый, кто подходит слишком близко, в итоге либо сгорает, либо бежит. Его руки всё еще помнили тяжесть мантии Оминиса, но сами пальцы уже онемели. Шок был настолько глубоким, что мозг просто отключил болевые рецепторы. Себастьян себя не осознавал, видел себя будто со стороны: какого-то парня в помятой квиддичной форме, стоящего в женском туалете. Этот парень выглядел жалко. Прошло десять минут, а может, целая вечность. Себастьян медленно сполз по холодному кафелю вниз, пока спиной не уперся в ножку умывальника. Его ноги нелепо вытянулись на холодном полу, задевая чьи-то забытые в углу флаконы. Ледяное онемение постепенно сменялось фазой сенсорной перегрузки, где каждый звук становился пыткой. Где-то в глубине стен стонали трубы, и этот гул отдавался в его висках ударом кувалды. Но хуже всего был сраный капающий краник. Каждая капля воды в раковине над его головой звучала как отсчет времени до его собственного исчезновения. Ему казалось, что этот звук дырявит ему череп, вымывая оттуда остатки сознания, оставляя лишь звенящую пустоту. Себастьяна начало трясти мелкой, противной дрожью, как при лихорадке. Он обхватил себя руками, впиваясь пальцами в плечи так сильно, что их свело судорогой. Его тошнило от самой жизни, которая внезапно стала слишком тесной. Запах, который Оминис так демонстративно втянул перед уходом, теперь казался Себастьяну запахом разложения. Это была вонь его собственного предательства, его жажды тепла, его попытки быть хоть кем-то. Его мозг — тупой, предательский мозг — начал прокручивать поцелуй. Каждое мимолетное прикосновение Оминиса теперь ощущалось как химический ожог. Себастьян зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли пятна. Будто его оправдали перед гильотиной, а потом сказали, что пошутили. Выбери меня. Он вывернул себя наизнанку, а Оминис просто перешагнул через него, как через мешающуюся под ногами бродячую собаку. Чувство брошенности мутировало в глухую, черную ненависть к самому себе. В какой-то момент Себастьян открыл глаза и посмотрел на свои руки. В тусклом свете ламп они казались ему покрытыми маслянистой грязью. Он не плакал, потому что слезы были легким выходом, почти роскошью. Вместо этого он просто сидел, зажатый между холодным фаянсом и осознанием того, что завтра не наступит. То есть, конечно солнце взойдет, Оминис будет собирать вещи в их общей комнате, звякая пряжками сундуков, перекладывая стопки книг… но самого Себастьяна там уже не будет. Останется только эта пустая оболочка.

***

и на каждого оскара уайльда

найдется свой деонтей уайлдер

который все отберет, постарается

так, как ты не стараешься

и на каждый твой лук, грув, вайб и муд

найдется просто банальный мудень

который всё испортит, трахнет, всунется

превратит твою весну в декабрьский студень

Кейлан заметил Оминиса еще в гостиной. Тот проскочил мимо, как привидение. Мракс едва не сбил с ног какого-то перепуганного третьекурсника, даже не обернувшись. В его движениях не осталось и следа привычной плавности; он шел порывисто, ломано, будто спотыкаясь о собственные ноги. Палочка-проводник в его руке нервно дергалась, высекая алые искры — само пространство вокруг него казалось наэлектризованным до предела. Кейлан, повинуясь какому-то инстинкту, оставил недопитый пунш на чьем-то столе и пошел следом. Он старался не думать о том, зачем он лезет в эпицентр чужой бури. В спальню он вошел без стука. Оминис не просто собирался — он буквально уничтожал пространство вокруг своей кровати. Лихорадочно, на ощупь, он сгребал вещи с тумбочки и швырял их в чемодан. Пергаменты безжалостно мялись в его кулаках, склянки с чернилами глухо бились о дно сумки, рискуя залиться всё вокруг, но он не замечал. Каждое его движение кричало, что ему нужно убраться отсюда подальше, пока его не заставили чувствовать еще какие-нибудь эмоции. Какое-то время Кейлан стоял тихо, пытаясь понять, что Оминис делает; смотрел на панику, замаскированную под гнев, и внутри него шевельнулось привычное ощущение человека, который зашел в чужой дом без приглашения. — Мракс, я знаю, что это не мое дело… — начал Кейлан, прислонившись к дверному косяку. Оминис замер на долю секунды, а затем резко развернулся. Его слепые глаза, казалось, горели невидимым, холодным пламенем. Он завелся с пол-оборота, будто только и ждал, на кого выплеснуть этот яд. — Именно! — выплюнул Оминис. — Ничего из этого не твое дело. Ничего из этого не твое. Ты шесть лет здесь не отсвечивал, Морвен, с чего вдруг начал сейчас? С чего ты решил, что можешь влезть в то, что строилось годами? Оминис снова бросился к вещам, заталкивая в чемодан так, будто они были виноваты в его бедах. Вместе с яростью в его голосе сквозила беспросветная грусть, он сжимал в руках книгу (куда сильнее ему хотелось эту книгу кинуть) и пытался запихнуть ее вместе с остальными вещами. — Ты — блядская замена, — Оминис зашипел, лицо его пошло багровыми пятнами от унижения и злости. — Себастьян трахает тебя только потому, что я не даю. Понимаешь? Ты — гребаный суррогат. Какого хрена ты так ярко отсвечиваешь?! Слова били Кейлана под дых, как кожаные плети. Он кривился от каждого выпада, чувствуя, как внутри что-то неприятно ноет. Морвен чувствовал себя… Да в принципе, на самом деле, как обычно. В словах, в целом, не было ничего нового. Просто причина, по которой их произносили, была другой. — А ты? — вдруг перебил его Кейлан. Его голос, вопреки всему, прозвучал неожиданно твердо. — Тебе ведь это нравится, да, Мракс? Оминис замер, его пальцы, судорожно сжимавшие край мантии, застыли. — Тебе нравится держать его на бесконечном поводке из вины, — продолжал Кейлан, делая шаг вглубь комнаты. — Чтобы он вечно заглаживал перед тобой грехи, которых не совершал. Тебе нравится, когда он смотрит на тебя как на побитую святыню. Мракс на мгновение лишился дара речи. Он стоял, тяжело навалившись на край кровати, и его лицо исказилось так, словно ему в открытую рану плеснули уксусом. Любая попытка Кейлана подойти ближе, даже на уровне слов, вызывала у него инстинктивное желание выстроить вокруг себя ледяную стену толщиной в фут. Он не умел по-другому. Если кто-то видел его рану — этот кто-то должен был быть уничтожен или изгнан. — Не смей, — прошипел Оминис. Голос его опустился до едва слышного, вибрирующего ультразвука. — Ты не имеешь права даже думать о том, что межд… — Да я вижу это каждый день! — Кейлан сделал еще шаг. Теперь он чувствовал запах Оминиса — дорогой парфюм, смешанный с едким потом страха и застарелым запахом пыльных библиотечных фолиантов. — Ты бежишь сейчас не от меня, Оминис. И даже не от него. Ты бежишь от того, что он может просто… быть с кем-то еще. Что он может смеяться не над твоими шутками. Тебе страшно, Мракс. До усрачки страшно, что ты перестанешь быть его единственным наказанием. Оминис как-то странно обмяк, будто из него разом выпустили весь воздух. Челюсть чуть дрогнула, он открыл рот, собираясь что-то возразить, но так и не нашел нужных слов. Секунд пять он просто стоял, глядя в никуда, и в этой тишине было слышно, как тяжело и натужно он сглатывает. Ярость испарилась, оставив после себя только серую, пыльную усталость. В комнате резко повисла тишина, нарушаемая только его рваным дыханием. — Мерлин, прости, — глухо произнес он через минуту. — Я- я был не прав. Я не должен был такого говорить. Это было низко и… я на самом деле так не думаю. Это не правда. Кейлан едва заметно улыбнулся. Его взгляд наконец стал мутным, прячась от того, кто и так его никогда не увидит. — Ты прав, — мягко сказал Кейлан. — Всё, что ты сказал — правда. Он кивнул слегка, будто подтверждая свои слова. — Но кто тебе сказал, что я против? Оминис замер, нахмурившись. Он растерянно уперся взглядом туда, где, по его ощущениям, стоял Морвен. На него снова накатывала волна злости, но уже другой — бессильной. — Видишь ли, Мракс, — Кейлан сделал еще один шаг. — Я достаточно смел, чтобы просто наслаждаться полуторами часами в раздевалке. Да, Кейлан издевался. Он осознанно всаживал нож в щель в доспехах, которую Оминис сам только что приоткрыл. Он хотел сделать больно. Хотел отшвырнуть от себя эти отвратительные, мерзкие и — самое паршивое — правдивые слова, которыми его только что закидали. — Мне не нужны гарантии на вечность, если у меня есть сейчас. И оно у меня есть, Оминис. А знаешь почему? — Кейлан наклонился к самому уху Мракса, так что тот мог почувствовать тепло его дыхания. — Потому что у тебя не хватает смелости даже на то, чтобы просто остаться в этой комнате. Оминиса трясло. В голове факты перемешались в какой-то липкий, кровавый коктейль. Имельда божилась, что видела девчонку… Но от Себастьяна в туалете несло Кейланом так густо, что этот запах — терпкий, живой и наглый — теперь, казалось, выжег Оминису слизистую носа. Ему нужно было закрыть эту дверь. Навсегда. Оминис не выдержал. — Инкарцеро! Невидимые путы мгновенно обвили тело Кейлана, стягивая руки и ноги, заставляя покачнуться. Но Кейлан даже не попытался сопротивляться, только неловко завалился на свою кровать и просто смотрел на Оминиса с почти безмятежной полуулыбкой. Коричневая пенька мгновенно впилась в ткань его формы, заставляя его замереть в неудобной позе. Мракс дрожал от злости и переизбытка эмоций. Он стоял, направив палочку в сторону Кейлана, и его рука ходила ходуном, выписывая в воздухе мелкие, рваные круги. Его захлестнул страх, что если он сейчас снова откроет рот, из него вылетит что-то потяжелее магических узлов. Кейлан чуть рассмеялся — коротко и негромко, хотя магическая хватка наверняка впивалась ему в ребра. — Ты злишься, Юпитер, значит, ты не прав, — мягко произнес Кейлан. Оминис дернул плечом, подхватил рюкзак и пулей вылетел из комнаты. Кейлан проводил его взглядом, и как только дверь захлопнулась, всё его спокойствие испарилось. — Блять… — прошипел Кейлан, судорожно дергая плечом и чувствуя, как шершавая верёвка обжигает кожу на запястьях. — Сука… Он перевернулся на бок, пытаясь вслепую дотянуться до палочки в кармане брюк. Ноги были стянуты так плотно, что он чувствовал, как затекают ступни в тяжелых ботинках. — Ну ты и гондон, Мракс…— матюкался он под нос, ерзая на постели и пытаясь извернуться под невозможным углом. — Да чтоб тебя… вылезу — все перья повыдергаю, клянусь… блять, да где она? Он извивался, как уж на сковородке, сбивая одеяло в неопрятный ком. Палочка, как назло, застряла где-то под бедром, прижатая весом его собственного тела и натянутой веревкой, став абсолютно недосягаемой. Кейлан впивался короткими ногтями в матрас, пытаясь подцепить дерево, но путы держали крепко. Узлы Инкарцеро становились всё теснее — Мракс явно вложил в заклинание всю свою ядовитую ревность, которую не рискнул выплеснуть на Себастьяна. — Твою мать… — прохрипел Кейлан, когда очередной виток сдавил грудину. — Гребаный… аристократичный… мудак. Дышать… сука, больно… Он замер на секунду, пытаясь унять сердцебиение, и снова начал елозить. Палочка упиралась в кость, но пальцы всё еще не доставали до рукояти каких-то пару дюймов. В душной спальне теперь пахло только пылью, старой медью и его собственным нарастающим раздражением. Понимая, что палочку ему не достать, Кейлан, рыча от бессилия, просто скатился с кровати. Удар о пол вышел глухим и нелепым, он завалился на бок как подстреленная дичь. Ему было пиздец как тяжело: ноги стянуты в районе лодыжек и колен, руки прижаты к туловищу так, что плечи начало выкручивать. В голове пульсировала только мысль о том, что Оминис заставил его ползать. Его, Кейлана Морвена, превратили в беспомощный кокон. Унижение жгло сильнее, чем магия. Он двинулся к выходу, по-змеиному извиваясь всем телом и толкаясь локтями. Каждое движение давалось с унизительным трудом. Он задевал плечом ножки стульев, собирая мантией скопившуюся под кроватями пыль, а дыхание становилось всё более рваным и свистящим. Проклятые путы затягивались каждые полторы минуты, выжимая воздух из легких, словно невидимый удав, решивший поужинать его ребрами. Кое-как добравшись до двери, Кейлан умудрился встать на колени, тяжело опираясь лбом о холодное дерево, чтобы не завалиться назад. Голова уже начинала кружиться. Он закинул голову, ловя зубами позолоченную ручку. Вкус холодного металла мгновенно осел на языке — противный, железистый привкус старой пыли и сотен чужих рук. Кейлан до боли сжал челюсти, чувствуя, как металл противно скрежещет по зубам. Один резкий, отчаянный поворот головы — ручка поддалась со щелчком, и дверь предательски медленно поползла внутрь. Он буквально вывалился в коридор, как мешок с картошкой. Кейлан предпринял попытку двигаться в сторону гостиной короткими прыжками, но на третьем рывке равновесие подвело. Он рухнул ничком, выставив вперед подбородок и больно ударяясь и без того разбитыми после матча коленями о холодные каменные плиты. — Сука! — взвыл он в пустоту коридора, шипя от боли и собственной беспомощности. Злость внутри него закипала, это было уже не просто раздражение — это было бешенство человека, которого лишили даже возможности нормально вдохнуть. Если бы Оминис сейчас оказался рядом, Кейлан бы не вспомнил ни одного заклинания. Он бы просто вцепился ему в горло, вбил бы его холеную физиономию в эти камни. Он снова пополз, яростно дергая плечами, пока прямо перед его лицом не остановились чьи-то начищенные до блеска туфли. Кейлан замер и медленно задрал голову. На него во все глаза смотрела четверокурсница. Секундная тишина — и она не выдержала, прыснув и прикрыв рот ладошкой. Кейлан выглядел жутко и нелепо одновременно: взъерошенный, красный от натуги, с садиной на подбородке и магическими путами, которые стягивали его так плотно, что он напоминал гусеницу в мантии. Злость внутри него закипела было с новой силой, но Кейлан вовремя прикусил язык. Он был Морвеном, в конце концов, а Морвены не срываются на девчонок, даже если их только что заставили грызть дверную ручку. — Слушай, красавица, — Кейлан выдавил подобие своей фирменной полуулыбки, хотя голос всё еще хрипел, а в легких словно насыпали битого стекла. — Я, конечно, ценю внимание к своей персоне и все такое, но не могла бы ты перестать ржать и ебануть небольшое Фините? Обещаю, в следующий раз я выберу позу поэлегантнее. Он дышал тяжело, со свистом. Путы в очередной раз сжались, заставляя его непроизвольно согнуться, вжимаясь животом в холодный камень. Девушка, всё еще похрюкивая в кулак, быстро взмахнула палочкой. — Фините Инкантатем. Веревки мгновенно растаяли. Кейлан перевернулся на спину, жадно хватая ртом воздух. Девушка протянула ему руку, и в этот раз он не стал геройствовать — принял помощь, мягко сжав ее ладонь и поднимаясь на ноги. Ноги дрожали, колени после падения ныли в такт пульсу. — Тебя кто так? — спросила она, разглядывая его с сочувственным интересом. — Неудачный эксперимент с защитными чарами, — Кейлан небрежно отряхнул рукав и подмигнул ей, игнорируя боль в ребрах. — Спасибо, ты меня буквально спасла от бесславной гибели. Как тебя зовут, спасительница? Девушка чуть покраснела, на глазах забывая, как комично он только что извивался на полу, напоминая перекормленную гусеницу. — Элоиза, — прошептала она. — Отличное имя, Луиза, — он снова улыбнулся, хотя в глазах всё еще плясали темные искры. — Прости, мне нужно бежать, пока мой экспериментатор не решил, что я легко отделался. Он хрустнул шеей, поправил воротник и зашагал прочь. Как только Кейлан завернул за угол и скрылся из виду, улыбка мгновенно сползла с его лица. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Обаяние было его броней, но под ней бушевал настоящий пожар. Он прихрамывал на обе ноги, а вкус грязного металла и чужих рук всё еще стоял на языке. У самого поворота к главной зале Кейлан притормозил, вжимаясь затылком в прохладный камень арки. Ему нужно было всего полминуты, чтобы заставить чертово колено не подгибаться, а легкие — не выталкивать воздух с этим позорным свистом. Он провел ладонью по волосам, возвращая им относительно приличный вид, и коротким движением стер маслянистый налет пыли с подбородка. Плевать, что внутри всё клокотало от желания крушить мебель. Глубокий вдох, маска на место — и он вышел из тени жилого коридора прямиком в шумное зеленоватое марево праздника.

и на каждого остина пауэрса

найдется просто патрон и маузер

который дулом в грудину впирается

пока ты не покаешься

и на каждый твой лук, грув, вайб и муд

всегда найдется банальный мудень

который просто прийдет, ебнет, вкурится

и тебе пояснит, блять, за музыку