форма молчания

мою первую любовь звали ненависть она курила сигареты и всем нравилась она смеялась, пока за неё дрались на выпускной ярче всех накрасилась мою первую любовь звали ненависть что презирала все таблетки от депрессии у неё дома было книг, просто завались герой погиб — литературное месиво

В Крипте пахло сыростью, застоялой пылью и чем-то едва уловимым, от чего у Оминиса сводило челюсть. Он вошел медленно, его палочка вибрировала в ладони, посылая короткие импульсы, которые рисовались в сознании очертаниями пустых доспехов и каменных арок. Здесь было чертовски холодно. Холод вгрызался в кости, заставляя пальцы неметь, а воспоминания о лете — о хлестких заклятиях брата, запахе жженой кожи и тяжелом дыхании отца — всплывать перед глазами так ярко, будто он снова стоял посреди поместья Мраксов. Оминис передернул плечами, пытаясь стряхнуть этот липкий ужас. Вчера Оминис в неконтролируемом бешенстве крушил здесь всё, до чего мог дотянуться. Его палочка изрыгала искры, сбивая со столов древние фолианты и пустые склянки; он хотел, чтобы это место выглядело так же, как он сам: разломанным, грязным и вывернутым наизнанку. Ему хотелось, чтобы камни кричали вместе с ним. Но сейчас в Крипте было подозрительно тихо. И прибрано. Оминис, нахмурившись, медленно повел палочкой перед собой, позволяя магическому лучу заскользить по поверхностям. — Что за… — сорвалось с его губ. Ящики стояли на местах. Осколки каменной кладки больше не хрустели под подошвами сапог — кто-то тщательно вымел пол. Каждая книжка, каждая склянка была расставлена с той самой педантичностью, на которую Себастьян был способен только в моменты глубочайшего чувства вины. Этот идиот пришел сюда и навел порядок, будто Оминис был нашкодившим ребенком, за которым нужно подтереть лужу и расставить игрушки. От этой мысли к горлу подступила тошнотворная желчь. Оминису не нужна была чистота. Ему нужно было, чтобы мир вокруг горел так же ярко, как горели его внутренности каждый раз, когда он вспоминал влажные звуки, доносившиеся из-за полога кровати Кейлана. Казалось, что если он закроет глаза, то снова услышит, как скрипели пружины под чужим весом. И Себастьян думает, что пара взмахов метлой и Репаро могут это исправить? Магический импульс палочки наткнулся на что-то мягкое на столе. Оминис подошел ближе, его пальцы коснулись грубой ткани знакомой мантии. Себастьян собрал его вещи: плотные фланелевые рубашки, запасные штаны, теплые перчатки и — о боже, только не говорите, что — нижнее белье. Оминис почувствовал, как щеки вспыхивают пунцовым цветом. Какого Сэллоу вообще копался в его комоде? Это было так беспардонно, так нагло, что хотелось немедленно сжечь всю эту стопку. Рядом с одеждой он нащупал пергамент. Поднеся кончик палочки к бумаге, он позволил магии считать рельеф чернил. — Стихи. Ну конечно, — выплюнул он, хотя сердце предательски пропустило удар. Оминис всегда закатывал глаза, когда Себастьян пытался рифмовать. Он привык говорить, что ненавидит эти попытки, что у Сэллоу напрочь отсутствует чувство ритма, а его метафоры изящны, как танец Диррикола. Его затрясло от унижения и ревности. Себастьян предлагал ему вернуться, будто ничего не произошло. Будто от него не несло за версту запахом Морвена. Предательство ощущалось так же отчетливо, как песок на зубах. Оминис до одури хотел быть нормальным. Он хотел быть тем, кем его воспитывали: холодным, отстраненным, интересующимся только чистокровными амбициями. Идеальным Мраксом. Но вместо этого он стоял посреди тайного убежища, внюхиваясь в плед, который пах табаком, старой кожей и Себастьяном. Оминис злился на эти стихи именно потому, что они — блять! — работали. За злостью всегда тянулась эта проклятая привязанность, которая заставляла сидеть в пыльном углу и чувствовать себя нужным — даже если это было ложью, завернутой в красивую метафору. Он опустился на холодный камень, плечи поникли. Пальцы едва заметно подрагивали, когда он снова и снова считывал палочкой текст. Его раздражало всё: от кривого ритма до этой наглой, почти щенячьей преданности, которую Себастьян втиснул между строк. Но больше всего его выводило из себя имя. Офелия. — Какая еще Офелия? — негромко бросил он в пустоту Крипты. Голос прозвучал сухо, без тени бури, что бушевала внутри. Оминис представил Себастьяна — лохматого, пахнущего дешевым табаком и чернилами, который сидел за столом, высунув кончик языка от усердия, и всерьез выводил эти буквы. Сэллоу всегда был склонен к ненужным эффектам, но это переходило все границы. Это было издевательство над его происхождением, над здравым смыслом, над самой сутью их дружбы. И все же… Себастьян просил его не уходить. Себастьян признавался в том, что он сломается. Это было так типично для него — сначала все разнести, а потом встать посреди руин с несчастным видом и обещать в конец сломаться, если его прямо сейчас не починят. Он выудил чистый клочок пергамента из сумки. Палочка заскользила по бумаге, оставляя глубокие борозды — он не старался быть изящным. Он хотел, чтобы чернила впитались как можно глубже, чтобы Себастьян почувствовал каждое его движение, когда будет проводить по этим строчкам пальцами. Когда закончил, рука на мгновение замерла над подписью. Гордость, воспитанная годами в поместье, велела оставить просто сухой инициал. Но яд, скопившийся за эти дни, требовал симметрии. Офелия. Вывел это имя, почти усмехаясь. Если Сэллоу так хочется играть шекспировскую трагедию — пусть получает своего персонажа обратно. Пусть подавится образом прекрасной девы. Оминис отложил пергамент в сторону. На душе не стало легче, но появилось какое-то гаденькое удовлетворительное чувство завершенности. Он снова завернулся в плед Себастьяна, чувствуя себя абсолютно потерянным и, парадоксально, комфортно.

***

Утро началось с Травологии, и это было первым серьезным ударом. Оминис стоял у своего края стола, вдыхая густой, влажный запах земли и удобрений из драконьего навоза. Он ждал. Всем естеством, каждым натянутым нервом он ждал момента, когда Себастьян заденет его плечом, кинет на стол вечно испачканные в чернилах конспекты и сморозит какую-нибудь глупость про прыгающую поганку. Но справа была тишина. Только чей-то сладкий запах розовой воды и нервное сопение. Рядом с ним пристроилась тихая девочка с Гриффиндора, которая, судя по звукам, боялась даже громко дышать. Оминис почувствовал, как внутри него что-то холодеет. Себастьян же отсел максимально далеко. Он выбрал стол в самом конце теплицы, пристроившись к Гаррету Уизли. Уизли был идеальным прикрытием: он постоянно что-то взрывал, громко комментировал каждое движение профессора Чесноук и создавал столько шума, что в нем можно было спрятать неловкое молчание. Себастьян честно пытался делать вид, что его очень интересуют почки прыгающей поганки, но Оминис чувствовал этот затылок через всю теплицу. Впервые за семь лет учебы мироздание дало трещину. Себастьян Сэллоу сидел не с ним. Это было неправильно — как если бы гравитация вдруг решила работать в полсилы, и пол под ногами стал зыбким. К уроку Заклинаний Оминис уже окончательно переварил утреннюю злость. Спросони запутавшись в тепле шерстяного пледа, злость сменилась странным, неуютным чувством. Он всё еще был обижен, но… «умрите завтра»? Серьезно? — Бог ты мой, — прошептал он себе под нос, — это было слишком. Это было чересчур драматично. Сэллоу был прав — Оминис вел себя как Мракс. Ему стало… неловко. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы захотелось стереть ту записку из реальности. В классе Чар царила обычная суматоха. Оминис привычно направился к их третьему ряду, к месту у окна. Он сел, расправил мантию, всем своим видом демонстрируя готовность к диалогу. Ждал, что Себастьян, устав от взрывной компании Гаррета, все-таки вернется на законное место. Но стул рядом остался пустым. Оминис почувствовал движение воздуха слева — Кейлан Морвен, завидев свободное пространство, уже было дернулся в сторону Оминиса. Сердце Мракса пропустило удар в ожидании неизбежной стычки, но Кейлан, видимо, наткнулся на чей-то взгляд — скорее всего, тяжелый и многообещающий взгляд Себастьяна — и в последний момент передумал, приземлившись где-то за спиной у Нотта. В итоге к Оминису подсела Октавия Минт. Она была старательной, тихой и до ужаса медленной. Оминис чувствовал ее робость: она даже стул отодвигала так, будто боялась его оцарапать. И именно сегодня профессор Роннен, словно в насмешку, заставил отрабатывать динамику. — Итак, сегодня мы повторяем Депульсо! Но с нюансом, друзья мои. Мы будем тренироваться на мишенях, которые двигаются. Работаем в парах! Один направляет мишень, другой — отталкивает. Обычно они с Себастьяном превращали это упражнение в соревнование, в маленькую войну на двоих, где пленных не брали. Себастьян запускал мишень так быстро, чтобы Оминис не успел среагировать, заставляя его палочку вибрировать на пределе, а Оминис в ответ посылал заклятие такой силы, что подушка едва не сносила Себастьяну голову. Тогда это казалось просто азартом, мальчишеской бравадой, но сейчас, сквозь призму всего произошедшего, Оминис думал, это было чертовски похоже на флирт. Громкий, открытый и единственный, на который они тогда были способны. Сегодня всё пошло наперекосяк. Себастьян сидел через проход, на этот раз с Леандером Пруэттом. Оминис с холодным неудовольствием отметил про себя странный фетиш Сэллоу ко всем оттенкам рыжих волос. Это раздражало на каком-то молекулярном уровне. — Депульсо! — выкрикнул Леандер. Пруэтт, решив поумничать перед Себастьяном, добавил к заклинанию лишнее, совершенно ненужное движение запястьем — эдакую пижонскую петлю. Мишень, вместо того чтобы послушно отлететь в сторону каменной стены, задела край тяжелого дубового стола, спружинила и, описав дугу, на полной скорости полетела прямиком в затылок Себастьяну. Сэллоу, увлеченно что-то доказывавший Пруэтту (вероятно, очередную теорию о том, почему его техника лучше), даже не успел обернуться. Раздался сочный звук столкновения плотно набитой ткани с человеческим черепом. Подушка врезалась в его голову с такой силой, что из Себастьяна вылетело короткое, позорное «Ой!», и он буквально впечатался лицом в открытый учебник. Класс на мгновение замер, переваривая увиденное, а в следующую секунду взорвался диким, нестройным хохотом. Оминис, который слышал каждое движение — от свиста рассекаемого воздуха до характерного «хлюпа» лица об учебник — не выдержал. Он быстро прикрыл рот ладонью, пытаясь сохранить лицо наследника Мраксов, но его плечи предательски затряслись. Себастьян всегда был самонадеян, и видеть, как его — великого дуэлянта, грозу всех младшекурсников, — наказывает подушка, было выше сил Оминиса. Горький ком в горле, копившийся со вчерашнего вечера, ненадолго растворился в этом нелепом смехе. — Сэллоу, я просил отталкивать мишень, а не проверять прочность своего лба! — пискнул Роннен, едва сдерживая улыбку под общим хохотом студентов. Себастьян медленно поднял голову, отряхивая каштановые волосы, и неловко поправил воротник. Оминис почувствовал его растерянный взгляд. Себастьян не смотрел на ржущего Пруэтта, он смотрел только на Оминиса. На то, как тот, согнувшись, пытается скрыть неконтролируемую улыбку за длинными, тонкими пальцами. В этом секундном контакте, исчезли обиды, Морвен и дурацкие стихи. — Извините, профессор, — буркнул Себастьян. Оминис услышал, как он с раздражением швырнул мишень обратно на стол, и звук был таким злым, что стало ясно — Сэллоу сейчас готов проклясть даже эту несчастную подушку. — Просто у некоторых руки не из того места растут. Пруэтт что-то возмущенно пробормотал в ответ, но Себастьян уже не слушал. Октавия рядом с Оминисом снова что-то пропищала, пытаясь вернуть его к отработке заклятия, но Мракс только отмахнулся. Он сидел, чувствуя, как внутри медленно оседает пыль после смеха. Мир не склеился обратно, они по-прежнему сидели на разных рядах и делали вид, что не замечают друг друга, но нелепая ситуация немного разрядила воздух. По крайней мере, теперь Оминис точно знал, что Себастьян всё такой же придурошный, и никакое присутствие Морвена в его жизни этого не изменит. Дурость Сэллоу была константой, более надежной, чем законы магии. Когда прозвенел колокол, Оминис собрал вещи быстрее обычного. Его пальцы ловко застегнули сумку — он не хотел столкнуться с Себастьяном в дверях, не хотел неловкого «привет» или, что еще хуже, тяжелого молчания. Он просто вышел в коридор, чувствуя в кармане пергамент с первым стихотворением. Почему-то теперь оно не казалось ему таким уж оскорбительным. Скорее просто… в духе Сэллоу. В Большом зале во время обеда стоял привычный гвалт. Шла последняя неделя перед рождественскими каникулами, и замок жил в предвкушении свободы: студенты громко обсуждали планы на праздники, грядущий бал и то, кто с кем поедет домой. Оминис сидел, прямой и отстраненный, методично расправляясь с основным блюдом. Он не участвовал в общем хаосе, и это никого не удивляло. Где-то в районе десерта, когда на столах появились тарелки с тяжелым ореховым пирогом, Оминис почувствовал движение. Справа от него кто-то сократил дистанцию. Воздух всколыхнулся, принося с собой знакомый запах. В нос ударил шлейф дешевого табака и чего-то подозрительно сильно смахивающего по запаху на дорогущее масло для волос, которое Оминис накануне потерял в спальне. Судя по концентрации, этот кто-то либо пролил его на себя в спешке, либо решил, что если пахнуть как Оминис, то Оминис быстрее сменит гнев на милость. Под ладонь Оминиса, лежащую на скатерти, проскользнул маленький, сложенный в несколько раз кусок пергамента. Это было сделано так ловко, что, если бы не обострившееся осязание, он мог бы и не заметить. Пальцы накрыли бумагу. Он даже не стал поворачиваться в ту сторону, где только что стоял Сэллоу — запах табака и украденной мяты и так был лучшей подписью. Любой другой на его месте немедленно развернул бы записку под столом, задыхаясь от любопытства. Но Оминис был Мраксом. Он был взрослым, серьезным и совершенно спокойным человеком. По крайней мере, он очень старался им казаться, пока его ладонь прижимала клочок бумаги к дубовому столу. Его буквально подбрасывало изнутри от нетерпения, хотелось вскочить и побежать в Крипту прямо сейчас, но он заставил себя взять ложку и отломить кусочек пирога. Рука чуть заметно дрогнула. Пирог был суховат, но Оминис проглотил его с видом истинного ценителя высокого кулинарного искусства. Затем неспешно допил свой чай, стараясь, чтобы фарфоровая чашка не звякнула о блюдце — пальцы все еще жили своей жизнью. А потом, для пущей убедительности и чтобы окончательно доказать себе свою независимость, он налил себе еще одну кружку. Оминис сидел над чаем, чувствуя, как записка буквально жжется. До каникул оставалось всего несколько дней, и эта неделя обещала стать крайне утомительной. Он честно планировал дождаться окончания всех уроков. Настроиться на серьезный лад, посетить Историю магии… Но, откровенно говоря, его выдержки хватило ровно до выхода из Большого зала. расскажи мне, что я не люблю тебя больше, расскажи о призраках, что слышишь лишь ты, молчи, считай шаги, сжигай двери в прошлое, да только не думай, что я по тебе скулю скулю. а ты просто не думай расскажи что-нибудь, после уйди по-английски. я вроде готов. что ж, я просто останусь помнить то озеро — черное, мертвое, близкое, в глазах твоих, где свет превращается в радость, в них застыли прозрачные трещины, мутные, хрупкие — но в этом их прелесть. Пальцы на мгновение замерли на строчке про глаза. Мутные и хрупкие. Этот невыносимый придурок действительно смотрел рассматривал их так? расскажи мне о сердце, что прячешь в ладонях, о холоде тонких и призрачных судеб. расскажи о мечтах, что, наверное, сбудутся. расскажи, о чём мечтают твои любимые люди. Оминис почувствовал, как желудок делает кувырок, когда палочка мягко вибрирует, приглашая перевернуть пергамент. Да, Сэллоу мог бы и не подписываться — этот бесконечный абсурдный список наречий мог выдать только его хаотичный мозг. я полностью, совсем, целиком, до дна, под завязку, исчерпывающе, всеохватно, по самое никуда, до чёртиков, абсолютно, вконец, подчистую, обстоятельно и не безвременно тебя люблю. поспорим? — 2с. Это письмо было не просто признанием — это была самая настоящая диверсия! Оминис раз за разом вел палочкой по строчкам, и рельеф чернил на пергаменте казался таким четким, почти горячим — будто они только что вышли из-под пера. — Ой, с ума сошел… — выдохнул он в гулкую пустоту Крипты, чувствуя, как лицо обдает жаром. Голос дрогнул, сорвался на шепот, а лицо обдало таким жаром, что Оминис на мгновение испугался, что самовоспламенится. Это было невыносимо. Сэллоу не имел никакого морального права писать такие вещи — «целиком», «не безвременно». Как у Себастьяна вообще рука не отсохла выводить такое после того, как он декларировал всему Хогвартсу Кейлана рядом с собой? Хорошо, скорее всего, во всей школе только Оминис один замечал морвеновский след — сладковатый, приторный, липкий запах сигарет и апельсинов. И все равно от него хотелось отмыться, скрести кожу щеткой, но хуже всего было то, что Себастьян носил этот запах на своей мантии Это ощущалось как личное оскорбление. А теперь — это. «тебя люблю. поспорим?». Оминис недовольно сжал пергамент, а потом испугался, что безвозвратно помнет, и тут же начал разглаживать лист на колене. Его палочка в правой руке мелко подрагивала, от каждого голого считывания «по самое никуда» и «абсолютно». Сэллоу всегда был избыточен. Если уж признаваться, то так, чтобы слов хватило на три тома и один некролог. В животе творилось что-то совершенно неподобающее наследнику древнего рода: там словно поселился рой садовых гномов, которые устроили чечетку в кованых сапогах. Оминис помимо воли улыбнулся — коротко, немного гаденько и совершенно по-детски. На мгновение до безумия захотелось найти Морвена в коридоре, сунуть ему под нос это письмо и вежливо попросить перестать отсвечивать. Просто исчезнуть. Раствориться. Пуф! Оминис не знал, как Кейлану удается быть таким вездесущим, но его присутствие рядом с Себастьяном было подобно назойливому шуму в ушах, который не давал сосредоточиться на главном. Объективно говоря, Оминис еще мог бы — чисто гипотетически — смириться с какой-нибудь Рейчел. Там у Себастьяна была бы нормальная семья, куча детей с такими же дурацкими веснушками и спокойная жизнь. Но отдать его другому парню? Да еще и такому… такому яркому? Это ни в какие ворота не лезло. Как истинный потомок Салазара, Оминис просто не мог позволить кому-то другому слизеринцу страдать от беспросветной, хрестоматийной дурости Сэллоу. Эту непосильную ношу — чемодан без ручки, набитый проблемами, дурными стихами и ржавыми шестеренками — он должен был нести сам. Из чистого альтруизма, разумеется. Пиздун ревнивый, — услужливо подсказал внутренний голос, подозрительно похожий на голос Анны. Но следом за сладким приливом собственности пришел холод. Оминиса накрыло осознанием так резко, что он едва не выронил палочку. Если его брат — этот кошмар в тяжелых сапогах, дежурящий в поместье, — узнает, что Оминис… такой. Мало того что слепой и дефективный, так еще и извращенец. Список его прегрешений перед родом Мраксов и так был длиной с Хогвартс-экспресс, но это стало бы финальным аккордом. Марволо бы его не просто проклял — он бы с наслаждением выжег ему глаза во второй раз, только теперь по-настоящему. Мысль о брате заставила Оминиса тихо охнуть и уткнуться лбом в пергамент. Бумага кололась и пахла сигаретным дымом вперемешку с нагло украденной мятой. От этого запаха реальность будто плыла. Ему срочно нужна амнезия, чтобы забыть о том, что Себастьян считает его глаза прелестными. Чтобы не помнить, почему так сильно колотится сердце — кажется, его слышно во всем замке. Придется отложить вызволительный штурм спальни, если Оминис сейчас явится туда за маслом, это будет конец. Это будет полная и безоговорочная капитуляция. Он ведь не сможет просто забрать флакон и уйти. Он останется. Просто не сможет заставить себя выйти из комнаты. Оминис понимал, что он попал. Влип по самые уши в мятно-яблочный сироп, смешанный с табачным пеплом. Он ненавидел Сэллоу за его неразборчивость, за то, что тот позволял Морвену постоянно крутиться поблизости, за нелепый список наречий… но при этом его собственное сердце все равно забирает при каждом перепрочтении. Перед глазами возник Марволо, смотрящий тяжелым взглядом, и Оминис тут же, почти насильно, перебил эту картинку образом Себастьяна, летящего лицом в учебник Чар сегодня утром. Глупое «Ой!», пух из подушки в волосах — второй образ был куда приятнее. Оминис сидел в Крипте, кутаясь в плед, и чувствовал себя одновременно самым несчастным и самым счастливым подростком в замке. До каникул оставалось всего ничего. Всего несколько дней, чтобы решить, как забрать свое имущество и, самое главное, как не позволить Себастьяну выиграть рифмованную битву.

***

Себастьян почувствовал движение в тот момент, когда Имельда Рейес с упоением расписывала преимущества новой модели метлы. Мимолетное, почти невесомое прикосновение к ткани мантии в районе затылка — будто холодный сквозняк мазнул по шее. Имельда что-то чесала про аэродинамику, углы поворота и чертовски сексуальный изгиб древка, но Сэллоу перестал ее слышать на середине предложения. Он осторожно, стараясь не выдать своего волнения, скосил глаза. Оминис стоял всего в паре футов от него, рядом с Рейчел и Неридой. Мракс выглядел на удивление оживленным — он что-то отвечал девочкам, уголки его губ чуть приподнялись в улыбке. Оминис вел себя так, будто ничего не произошло. Аристократическая выдержка бесила и восхищала одновременно. Оминис мог подложить свинью — или любовное письмо — с таким лицом, будто он только что обсуждал погоду с директором. Урок ЗОТИ прошел как в тумане. Себастьян никак не мог сосредоточиться на словах профессора, зная, что в его кармане лежит письмо. Гекат что-то вдохновенно вещала о защитных щитах и ментальных блоках, но Сэллоу думал только о том, не прожжет ли этот пергамент ему мантию насквозь. В какой-то момент Кейлан, сидевший неподалеку, обернулся и ободряюще улыбнулся ему. Себастьян ответил натянутой, но вполне искренней улыбкой. Его по-прежнему тянуло к Морвену, Кейлан был как глоток свежего воздуха после затхлых подземелий, и Себастьян дорожил этим. Но записка жгла бедро, напоминая о другой связи, которую он никак не мог разорвать. Едва Гекат объявила об окончании занятия, Себастьян первым выскочил за дверь, едва не сбив с дороги Нотта. Он не хотел сейчас ни с кем говорить, даже с Кейланом. Себастьян пролетел пару коридоров, дважды свернул за угол и затормозил в одном из полупустых переходов, освещенных холодным зимним светом. Себастьян уселся прямо на холодный каменный пол, его дыхание сбилось, в груди что-то мелко подрагивало. — Черт. В голове был такой кисель, что Сэллоу едва соображал, где верх, а где низ. И тут из-за рыцарских доспехов выплыл рыжий комок. Кошка подошла, потерлась о его колено, оставляя шерсть на черной ткани, и как-то слишком уж понимающе заглянула ему в глаза своими желтыми плошками. Мозг, окончательно изнасилованный паранойей, ревностью и чувством вины, выдал единственно верную, по мнению Себастьяна, версию. — Блять, Кейлан, это ты, что ли? — прошептал он, вглядываясь в кошачьи зрачки. — Серьезно? Ты за мной следишь? Кошка в ответ только коротко муркнула и, не дождавшись приглашения, запрыгнула к нему на колени. Она лениво перевернулась на спину, выставив пушистое рыжее пузо, и уставилась на Себастьяна. — Слушай, я знаю, что ты метаморф, всё круто, это очень полезный навык для шпионажа, но это уже перебор! — Себастьян нервно огляделся по сторонам, опасаясь, что кто-то из профессоров застукает его за переговорами с животным. — Давай, разметаморфовывайся назад. Хватит, это не смешно. Я сейчас буду читать письмо от Оминиса. Понимаешь? От Оминиса. И если ты — это ты, то это вообще-то грубое нарушение моих личных границ. Кошка в ответ на его тираду лишь лениво потянулась, выпустив когти, и внезапно вытянула лапку, игриво ткнув его мягкой подушечкой прямо в губы, словно призывая замолкнуть. — Блять, шерстяной, — Себастьян перехватил лапу, чувствуя, как его накрывает истерический смешок. — Ну прекращай. Это странно. Это… очень странно. Кейлан, если это твой способ меня поддержать, то выбери что-нибудь менее волосатое. И менее когтистое. Кошка издала короткое «мяу» и принялась усердно вылизывать его ладонь шершавым языком. Себастьян застыл, чувствуя, как по лбу скатывается крупная капля пота. Он сидел в пустом коридоре и всерьез допытывал кошку, не является ли она парнем, с которым Себастьян спит. Ситуация была настолько абсурдной, что если бы кто-то из учителей сейчас прошел мимо, Себастьяна можно было бы без лишних вопросов отправлять в лазарет — лечить нервное истощение и запущенную стадию паранойи. До Себастьяна наконец дошло. Он моргнул раз, другой, глядя на пушистый хвост, который мерно постукивал по его бедру. Никакой магии, никакой метаморфозы. Просто обычный хогвартский кот, которому перепало немного человеческого внимания. — Бля, я реально с ума схожу, — выдохнул он, роняя голову на плечо и закрывая глаза. — Слышишь, кот? У меня походу шиза. Себастьян покрутил пальцем у виска, криво усмехнувшись сам себе, и крепче прижал к себе кошку, которая уже начала довольно тракторить на его коленях. В компании комочка шерсти открывать записку было уже не так страшно. По крайней мере, если Оминис в письме окончательно вычеркнет Сэллоу из жизни, у него будет хотя бы этот пушистый свидетель его позора. Себастьян выудил пергамент, глубоко вдохнул и развернул записку. ваше сиятельство, я помню ваши колкие предательства. как увлекательно, однако, увлекательно, как вы плевали на живые обстоятельства, что были для меня важнее нашего приятельства. замечательно ваше святейшество, вы привлекаете своей безбрежностью, до боли памятною внешностью и всё, пожалуй. ну, быть может, ещё нежностью. а впрочем, рифмы плоские, перерассказаны по сотню раз и разбиты на наброски. короче говоря ты — мой ущерб и знаешь, я та потеря которую тебе не удержать прощай, пожалуй, срок настал, низкий мой поклон, скотина, я смертельно устал. — рассказчик. Себастьян смотрел на строчки, и ему казалось, что листок в его руках превращается в кусок льда. Оминис всегда бил точно в цель — без лишних движений, без промахов. Каждое слово было как аккуратный надрез скальпелем по живому. — «Рассказчик»? Что ж, в своем письме Себастьян просил его рассказать хоть что нибудь, лишь бы получить ответ. Оминис рассказал. Короткую, сухую и бесконечно злую историю о том, как Себастьян Сэллоу все просрал. Это было хуже, чем если бы Оминис наслал парочку проклятий. Проклятие — это хотя бы понятно. А эти обращения были скорее медленной отравой. Себастьян почувствовал, как внутри закипает гремучая смесь из стыда и юношеской вспыльчивости. — Скажите пожалуйста! Сделал из меня демона. А сам?! Он неосознанно сжал кошку крепче, почти зарываясь лицом в ее рыжую пыльную шерсть. Животное недовольно дернуло ухом, но попыток избавиться от объятий не предприняло. — Слышишь, шерстяной? — шмыгнул носом Себастьян, обращаясь к кошке как к единственному союзнику. — Он официально в жопу меня послал. И за что? Сам же сказал, что ничего не будет! Сам закрылся, а теперь я скотина? Кошка в ответ на это лишь коротко и как-то слишком уж осуждающе мяукнула, не сводя с него пристальных желтых глаз. — Но ты не подумай, — Себастьян криво усмехнулся, поглаживая кошку за ухом, — он не специально такой злой. То есть специально, конечно, но у него был повод. Я же скотина, я же не могу просто сидеть и ждать, пока его величество соизволит меня простить. Мне нужно движение, мне нужно, чтобы кто-то… ну, чтобы я был не один. Кошка лениво потянулась и внезапно лапкой тюкнула его по губам, призывая замолкнуть. — Ой, да ладно тебе! — Себастьян перехватил мягкую лапу. — Я серьезно. Вообще, он самый лучший. И очень умный. А еще слышит то, чего другие не могут — как бьется сердце, как шуршит одежда, как кто-то врет в трех метрах от него. И он такой красивый, ты бы знал. У него такие глаза… как замерзшее озеро. В них можно смотреть бес-ко-неч-но, товарищ кот. И я, как последний долбаеб, умудрился всё испортить. Кошка в ответ издала длинное, вопросительное «мр-р-а?» и легонько поскребла когтем по его колену. — Да, вредный! — воскликнул Себастьян, снова заводясь, словно кошка только что его упрекнула. — Вредный, гордый, упрямый, как целое стадо гиппогрифов. Мог бы полы в подземельях полировать своей важностью. Но при этом терпел же меня все эти годы. И спасал столько раз, что я со счета сбился. Кошка вдруг резко поднялась на лапы, потерлась лбом о его щеку и громко мяукнула, глядя прямо на письмо. — Как думаешь, — Себастьян нахмурился, глядя на пергамент, — если он ответил, может ли быть все не так плохо? Раз он нашел время порифмовать, значит ли что и на второй шанс внимание выделит? Кошка муркнула и принялась усердно вылизывать его ладонь шершавым языком. Себастьян прерывисто вздохнул, его снова качнуло от «бесишь, придурок офигевший» до «я сдохну без тебя». Оминис Мракс обычно не тратит патроны на тех, кого планирует вычеркнуть из жизни. Он бы просто промолчал. Прошел бы мимо на ЗОТИ, и в приветствие даже б не бзданул. Нет, он потратил время. Сидел, подбирал плова, злился, явно ревновал, может даже немного скучал — а значит, он всё еще чувствовал. — Он ведь пишет мне, — прошептал Себастьян в мягкое кошачье ухо. — В каком-то смысле, всё еще со мной разговаривает. Даже если в жопу посылает. Это ж… это ведь надежда, да? Кошка спрыгнула с колен, махнула хвостом и грациозно направилась вглубь коридора. Себастьян поднялся следом, отряхивая мантию от пыли и шерсти. Злость не то чтобы прошла, но теперь она была какой-то… деятельной. Созидаемой, скажем так. Он резко выдохнул, чувствуя, как уныние сменяется азартом и наследственным сэллоуским желанием идти напролом. Себастьян посмотрел на кошку, которая всё это время терпеливо выслушивала его бессвязные бредни, и внезапно подхватил её на руки, как ребенка. — Знаешь что? — он звонко чмокнул рыжую морду в лоб, отчего животное возмущенно прижало уши и зажмурилось. — Из твоей рыжей жопы вышел просто отличный собеседник. Ты заслужила кусочек колбасы. Нет, целую палку! Кошка заинтересованно мяукнула, словно в ее кошачьем мозгу мгновенно выстроилась логическая связь между «нытьем» и «едой». Себастьян, всё еще со шмыгающим носом и красными глазами, но уже с уверенным и почти боевым видом, строевым шагом потопал в сторону кухни. Эльфы, привыкшие к его хаотичным визитам, даже не повели ушами, когда Сэллоу ввалился к ним посреди дня с кошкой под мышкой и бешеным блеском в глазах. А спустя десять минут уже сидел в дальнем углу кухни, спрятавшись за медными котлами. Вид, в каком-то смысле, был нелепый: один из самых талантливых студентов курса сидел на корточках, пачкая мантию, и старательно нарезал перочинным ножом палку копченой колбасы, половину отдавая урчащей от восторга кошке, а вторую жевал сам. Вкуса почему-то совсем не чувствовал, а вот в удовольствии почти тонул. В левой руке Сэллоу по-прежнему сжимал письмо. Перечитывал его снова, и снова, и снова, между укусами колбасы вгрызался в каждое слово. Чем больше он читал, тем ярче видел в строчках не равнодушие, а живого, обиженого и ревнивого Мракса.

выводишь маркером простые слова

ты ими разрисуешь всё мое тело

«держаться за руки, встречая рассвет

держаться за руки, во время расстрела»