форма молчания

я — хмурое лицо тяжелой жизни

я — зубы пса, что в предсмертном визге

я — взгляд, в котором огонь не погас,

я — то чувство, когда ты один в этот час.

я нашел свободу а потеря надежд означала свободу

движения неуверенны, бледнею от голода что продать: сердце или голову?

нервная дрожь с нотками стыда что продать: сердце или голову?

Утро облегчения не принесло. Оно просочилось в спальню серым, мутным маревом. В этом доме не было места свету — только бесконечные тени и звук маятника в холле, который бил по ушам, словно молот по наковальне. До полудня — ритуал утреннего бездействия. Оминис сидел в кресле, прижавшись лопатками к резному дереву, и старался не дышать слишком громко. Слева от него домовик скрипучим голосом зачитывал списки имен из родословных книг. Это напоминало затянувшуюся молитву на кладбище: имена, даты, чистота крови, снова имена. В руках Оминис сжимал перо. Он часами выводил сухим кончиком невидимые буквы, следуя заветам отца. Тот верил, что рука аристократа должна помнить наклон пера, даже если глаза ничего не видят. Оминис ненавидел этот звук, ему казалось, что он царапает собственную кожу. Когда прозвенел колокольчик к обеду, Оминис услышал, как в коридоре зашевелились многоувожаемые взрослые. Запах тяжелых духов матери и табака Ориона поплыл по дому. — Я не голоден, — бросил он подошедшему эльфу, даже не поворачивая головы. — Передай, что мне нездоровится. Как только голоса затихли за дубовыми дверями, Оминис поднялся. Ему не нужна была палочка, чтобы найти дорогу в западное крыло; он знал этот дом по звуку эха от стен и по тому, как менялась температура воздуха. Западное крыло встретило запахом забвения: старая кожа, разлагающиеся чернила и пыль, копившаяся веками. В архиве воздух был настолько густым, что его, казалось, можно было пробовать на вкус. Оминис безошибочно нашел нужный стол в темноте. Перед ним высилась стопка пергаментов. Он помедлил, прежде чем протянуть к ним руку. Пальцы всё еще помнили тепло Себастьяна, и Оминису казалось, что если он коснется этой бумаги, то точно сотрет то последнее живое воспоминание, которое привез из Хогвартса. Но приказы отца не обсуждались. Оминис осторожно коснулся верхнего свитка. Пергамент был сухим и ломким, как крыло бабочки. Он начал перебирать бумаги, кончиками пальцев улавливая мельчайшие неровности — рельефные гербы, глубокие борозды от тяжелых перьев, которыми писали его предки, и пульсацию магии. Для любого другого это были бы просто старые договоры, но для Оминиса каждый документ имел свой вес и температуру. Глостерширские акты отдавали металлом и застарелой яростью — видимо, те, кто их составлял, не слишком ладили с соседями. Он раскладывал их по датам, ориентируясь на степень угасания магического следа. Это была монотонная, медитативная работа, которая на мгновение позволила ему забыть, где он находится. Сознание сосредоточилось на тонких нитях силы, прошивавших бумагу, выстраивая в голове сложную карту семейных владений. Он как раз пытался поймать затухающий след печати на очередном свитке, когда тишину архива разрезал резкий звук. Клац. Перстень о дверной косяк. Оминис замер. — Неужели наш маленький ученый предпочел пыль хорошей индейке? — голос Марволо был вязким и обманчиво мягким. Брат вошел в комнату, и Оминис ощутил, как пространство вокруг сжалось. От Марволо пахло вином, а еще специфическим ароматом озона, который всегда предвещал вспышку магии. — Отец ждет отчет к закату, Оминис, — Марволо остановился так близко, что его мантия коснулась локтя младшего брата. — Имей в виду, я не собираюсь выправлять твои ошибки. Если ты что-то упустишь из-за своей немощи, я не буду это исправлять. Ты ведь не хочешь разочаровать его в первый же день? Марволо медленно провел рукой по стопке документов, едва не задевая пальцы Оминиса. — Или ты всё еще надеешься, что твои школьные приятели пришлют тебе подсказки? — В его голосе прорезался лед. — Забудь о них. Здесь есть только мы. И архив. Покажи мне, что ты уже успел нащупать. Марволо не дождался ответа. Он бесцеремонно отодвинул руку Оминиса и выхватил свиток, который тот изучал секунду назад. Шуршание старого пергамента в тишине архива прозвучало как треск ломающихся костей. И это Оминис еще старался не драматизировать! — Глостершир. Соглашение о границах от одна тысяча семьсот сорок восьмого года, — Марволо пробежал глазами текст, и Оминис услышал, как тот самодовольно хмыкнул. — Ты продержал его в руках минут десять, и что ты почувствовал? Плесень? Или, может быть, ты учуял там дух свободы? Оминис выпрямил спину, не поворачивая головы к брату. — Этот документ подлинный, Марволо, но магическая печать на нем истончилась. Если Орион предъявит его в Министерстве, защита может рассыпаться прямо в руках авроров. Это вызовет вопросы. — Посмотрите-ка на него, — в голосе Марволо послышалось ядовитое веселье. Он подошел еще на шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Оминиса так агрессивно, что тому захотелось вжаться в стеллаж. — Слепой братец дает советы по ведению дел. Марволо медленно положил руку на плечо Оминиса. Хватка была тяжелой, перстень-печатка больно вдавился в ключицу. — Ты здесь не для того, чтобы раздавать советы, Оминис. Ты здесь для того, чтобы быть полезным. Это единственный способ оправдать твое существование в этом доме. Мамá все утро жаловалась на твой бледный вид. Она думает, ты переутомился в школе. Но мы-то с тобой знаем, в чем дело, верно? Он наклонился к самому уху Оминиса, понизив голос до шепота. — Ты пахнешь не библиотекой, братик. Ты пахнешь предательством. Думаешь, если замкнешься в себе, это место тебя не коснется? Оминис сжал пальцы на краю стола так сильно, неровности на столе впились в кожу. — Да когда ж ты угомонишься? — О, я угомонюсь. Пока что, — Марволо резко отпустил его, и Оминис едва не пошатнулся от внезапной потери опоры. — Но помни: всё, что ты пытаешься спрятать, принадлежит семье. Каждая твоя мысль. Каждое твое воспоминание. И если я решу, что они мешают тебе… я выжгу их. Марволо прошелся по архиву. — Продолжай. До заката ты должен разобрать третью полку. Если я вернусь и увижу, что ты отвлекся на свои фантазии нам придется спуститься в подвал. Отец сказал, что ты стал мягким. Я пообещал это исправить. Марволо вышел, не потрудившись закрыть за собой дверь. Сквозняк из коридора ворвался в архив, заставив свитки на столе зашелестеть, словно они перешептывались, издеваясь над Оминисом. Оминис стоял неподвижно, пока звук шагов Марволо не растворился в глубине коридоров. Сквозняк продолжал трепать края свитков, и этот сухой шелест раздражал, мешал сосредоточиться. «Выжгу», — эхом отозвалось в голове. Оминис не сомневался, что брат говорит это всерьез. Легилименция в их семье не была запретным приемом, она была инструментом воспитания. Он глубоко вдохнул пыльный воздух, заставляя себя успокоиться. Нужно было работать. Если он не закончит к закату, Марволо действительно потащит его вниз, и тогда сохранить свои мысли в секрете будет куда сложнее. Боль — плохой помощник в ментальных блоках. Оминис снова потянулся к бумагам. Пальцы двигались механически, сортируя документы: Глостершир, налоговые выписки, залоговые грамоты. Его сознание начало погружаться в привычный транс, когда мир сужается до кончиков пальцев. В какой-то момент его рука наткнулась на свиток, который лежал особняком, зажатый между массивным переплетом бухгалтерской книги и стеной. Он был холоднее остальных. Намного холоднее. Оминис вытащил его. Это был не официальный документ. Текстура пергамента была грубой, дешевой — совсем не то, что обычно хранилось в архивах Мраксов. Но магия, исходившая от него, была знакомой. Она была тягучей, темной и родной. Он провел пальцами по магическому клейму, которое запечатывало свиток, оно не было похоже на печать отца или деда. Это было личное клеймо, созданное кем-то, кто владел парселтангом — Оминис почувствовал, как магия свитка едва слышно отозвалась в его голове шипением. Пальцы замерли на печати. В этом доме не читали чужую почту — за это можно было лишиться пальцев. Но само наличие такого документа в официальном архиве было аномалией. Он прислушался. В коридоре было тихо. Только мерное тиканье часов где-то вдали напоминало о том, что время уходит. Оминис знал, что должен отложить письмо в сторону и продолжить работу. Но магия, запечатанная в нем, шептала ему. Парселтанг не всегда требовал произнесения слов вслух — иногда достаточно было направить намерение. Оминис сосредоточился на холодном узле силы под подушечками пальцев. «Откройся,» прошептал он про себя, и магия, узнав хозяина крови, послушно растаяла. Свиток развернулся с тихим шелестом, Оминис провел палочкой по пергаменту. Текст был пропитан такой густой тьмой, что Оминису показалось, будто его руки окунули в ледяную воду. Это не было обычное дело о границах поместья. В документе упоминался «алтарь предков» и «передача права голоса». Оминис вчитывался, а внутри все холодело. Письмо было адресовано его отцу человеком, чье имя было тщательно вычеркнуто магическим способом. «…согласно нашему уговору, права на Глостерширские угодья переходят роду Мракс в обмен на бессрочное обязательство. Вы подтверждаете, что младший наследник, Оминис Мракс, ввиду слепоты признается юридически недееспособным и лишается права претендовать на долю в семейном капитале. Министерство не должно получить подтверждений дефекта крови в основной ветви рода. Глостершир выдвигается в качестве платы за ваше молчание и за то, что этот изъян никогда не покинет стен дома…» Оминис отдернул руку, словно обжегся. Его не просто стыдились. На нем зарабатывали. Глостершир был выходным пособием за его сломанную жизнь. Его вычеркнули из завещания еще в колыбели, обменяв его право на имя и будущее на гектары земли. Отец продал его статус наследника, чтобы расширить владения, а теперь заставил его же перебирать бумаги, закрепляющие эту сделку. — Нашел что-то интересное, братик? — голос Марволо снова раздался прямо за спиной. Оминис медленно выпрямился, все еще чувствуя под пальцами шершавый край письма. — Я нашел подтверждение твоей исключительной деловой хватки, Марволо, — Оминис повернул голову на звук, и его пустые глаза казались сейчас двумя ледяными осколками. — Скажи мне, каково это — спать в поместье, которое было куплено ценой признания твоего брата дефектом? Марволо не ответил сразу; Оминис услышал, как тот сделал шаг вперед. — Ты всегда был слишком высокого мнения о своей важности, — Марволо бесцеремонно вырвал свиток из его рук. — Дефект — это медицинский факт, Оминис. Отец просто проявил милосердие. Вместо того чтобы выставить тебя за ворота как сквиба, он нашел способ извлечь из твоей немощи пользу для семьи. Марволо сложил письмо и с силой ткнул им Оминиса в грудь, прямо в область сердца. — Ты должен благодарить его. Глостершир оплачивает твою еду, твою одежду и даже твое обучение в школе, где ты весело проводишь время со своими… друзьями. Оминис сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его тошнило от этой логики, но сорваться сейчас — значит проиграть. — Благодарить за то, что меня продали за четыре кната, чтобы вы могли пускать пыль в глаза Министерству? — Ну, допустим, не за четыре, — Марволо хмыкнул. Его голос внезапно изменился, утратив резкость. Он стал мягким, почти вкрадчивым, и от этого по спине Оминиса поползли мурашки. — Земли там отличные. Настоящее сокровище. Марволо не ушел, напротив, Оминис почувствовал, как брат сократил дистанцию. Он не просто стоял рядом — он заполнял собой всё пространство, вытесняя кислород запахом вина, дорогого табака и презрения. — Что же ты такой дерганый, маленький крот? — прошептал Марволо. Оминис замер, когда тяжелая ладонь брата легла ему на плечо. Марволо медленно, почти заботливо провел рукой по ткани мантии, стряхивая невидимую пылинку. Его пальцы скользнули выше, к шее. Оминис инстинктивно втянул голову в плечи, но хватка Марволо стала стальной, удерживая его на месте. — Ты совсем за собой не следишь, Оминис. Галстук сбился, воротник стоит косо. Мамá расстроится, если увидит тебя в таком неопрятном виде. Позволь мне… Марволо потянулся к верхней пуговице рубашки Оминиса, якобы желая поправить воротник. Оминис попытался отстраниться, но спина уже уперлась в острый край стола. Пальцы брата, холодные и ловкие, поддели ткань, оттягивая ее в сторону, чтобы расправить складку. Движение замерло. — О-о-о… — выдохнул Марволо прямо в лицо Оминису. — А это что за интересная география? Кончик пальца Марволо медленно обвел темное пятно на бледной коже. — Посмотри, как неопрятно, — Марволо надавил еще сильнее, вминая кожу в кость. — Ты что же, Оминис, решил, что если ты слеп, то и остальные не заметят твоего распутства? Где ты это подобрал? В грязных кабаках Хогсмида? Или какая-то кухонная девка? Марволо брезгливо оттянул воротник еще сильнее, обнажая багровый след. — Отец платит за твое обучение не для того, чтобы ты тратил время на потаскух, — прошипел он. — Ты и так позор рода, а теперь еще и метишь себя, как портовый матрос. Это омерзительно. Ты позволяешь кому-то оставлять следы на своей коже? На коже Мракса? Оминис молчал, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ему было почти смешно от того, насколько Марволо далек от истины, но ужас перед тем, что брат может сделать с этой информацией, перевешивал всё. — Это… просто случайность. — Это свидетельство твоей слабости, — Марволо перехватил его лицо рукой. Пальцы больно впились в щеки, фиксируя голову. — Если ты не можешь контролировать свои… низменные порывы, то ты еще бесполезнее, чем я думал. Другая рука брата медленно, почти нежно, легла на грудь Оминиса. Марволо медленно, с какой-то извращенной сосредоточенностью начал расстегивать пуговицы чужой рубашки. — Что ты- — начал Оминис, но голос сорвался, когда Марволо просунул ладонь под ткань. — Тише, — шепот брата обжег ухо. — Я просто хочу знать, насколько далеко ты зашел. Если ты позволил кому-то оставить след на шее, то где еще ты разрешил себя трогать? Нам ведь нужно знать, насколько испорчен наш товар, не так ли? Пальцы Марволо скользнули вниз по ребрам Оминиса, по животу, пока ладонь не остановилась у самого края брюк. Его пальцы лениво скользнули под ремень, дразняще медленно, заставляя Оминиса судорожно выдохнуть и вжаться спиной в стол. В этом жесте было всё: и желание унизить, и пугающий намек на нечто большее, и абсолютная уверенность в том, что Оминис не посмеет сопротивляться. Марволо смотрел на него так, словно вскрывал запретный плод — с брезгливостью, смешанной с темным, хищным интересом. — Ты — собственность Мраксов, Оминис, — прошептал Марволо, и его рука на мгновение сжалась чуть сильнее, заставляя Оминиса содрогнуться. — Каждая твоя клетка. Каждая твоя постыдная мысль. И если я решу, что этот сосуд слишком осквернен чужими руками, мне придется вычистить его изнутри. Марволо резко отстранился, будто ему внезапно стало скучно. Он небрежным движением запахнул полы рубашки Оминиса, сорвав одну из пуговиц. — Если за ужином мамá или отец увидят хоть тень этого бесчестия — я лично выжгу это пятно. Вместе с твоей плотью. И не надейся, что твои «дружки» вроде Сэллоу тебя прикроют. Они такие же бесхребетные, как и ты, раз позволяют тебе превращаться в это. Марволо вышел, но звук его шагов еще долго вибрировал в ушах. Оминис остался стоять в темноте. Как только дверь захлопнулась, его начало трясти мелкой, неуправляемой дрожью, от которой зубы бились друг о друга. Кожа там, где ее касался Марволо — ребра, живот, шея, — горела так, словно по ней провели раскаленным железом. Он попытался вздохнуть, но воздух застрял в горле комом пыли и старых чернил. Желудок внезапно сжался в тугой узел. Оминис едва успел качнуть головой в сторону, хватаясь за край стола так, что пальцы побелели. Его стошнило. Резко, болезненно, прямо на каменный пол архива. Тело содрогалось в спазмах, выплескивая остатки вчерашнего ужина, словно пытаясь очиститься от самого присутствия брата в этой комнате. В горле пекло от желчи, а в ушах стоял гул, перекрывающий тишину поместья. Оминис бессильно опустился на колени, едва не задевая ладонью то, что из него вышло. Он дышал тяжело, хрипло, вытирая рот дрожащим тылом кисти. Рубашка была распахнута, галстук свисал петлей. В этот момент он чувствовал себя не наследником великого рода, а распотрошенным животным. «Чистота крови», вспыхнуло в мозгу ядовитой насмешкой. «Вот она, твоя чистота». Ему потребовалось несколько минут, чтобы просто заставить свои легкие работать. — Эванеско, — прошептал он, направив палочку на пол. Грязь исчезла, но запах… запах унижения, казалось, впитался в сами стены. Оминис поднялся, опираясь о стол. Его рука медленно поднялась к шее, накрывая горящую кожу. Под подушечками пальцев пульсировала память о губах Себастьяна — единственное живое, что у него осталось. И именно она сейчас была якорем. Если Оминис позволит Марволо разрушить и это, от него не останется вообще ничего. Брат видел в метке грязь, для него это было доказательством того, что Оминис — не более чем слабовольное животное, неспособное держать себя в узде. И Оминис, стиснув зубы и застегивая дрожащими пальцами уцелевшие пуговицы, готов был позволить брату так думать. Пусть считает его распутным, слабым, никчемным. Пусть обливает презрением за «кухонных девок» и «кабаки». В этом доме честность была достаточно большим сокровищем, чтобы выставлять ее напоказ. Пока Марволо тешился своим высокомерием, он оставался слеп. Оминис судорожно выдохнул и снова потянулся к холодному пергаменту. Глостершир ждал. Ему нужно было закончить эту работу, вычеркнуть себя из списков живых и стать послушной тенью, которой его хотели видеть. Нужно было просто дожить до конца каникул.

***

люди, что носят только черное люди, что боятся отклонений от нормы

люди-собаки, люди-птицы добрые люди и злые лица

люди, что боятся тяжелых решений

люди, что жизнь превратят в утесненья

люди, что мстят до последнего вздоха

люди-ангелы, люди-монстры

В кабинете Корвинуса Макса пахло старым деревом, кожей и крепким табаком. Оминис сидел в глубоком кресле у камина, чувствуя кожей жар углей. В его руке был тяжелый бокал хрусталя — обжигающий глоток бренди помогал унять фантомный зуд на шее, который так и не прошел после визита Марволо в архив. У высокого окна, выходящего на туманные пустоши, стояли трое: Корвинус, Октавиус и Мордред. Их голоса сливались в низкий, рокочущий гул, прерываемый сухим смехом. — Министерство совсем потеряло хребет, — Мордред пригубил напиток, его голос сочился презрением. — Фаррис Спэвин сидит в своем кресле уже сорок лет, и всё, что он сделал — это позволил полукровкам и магглорожденным плодиться в департаментах, как крысам в подвале. — Спэвин — старый дурак, который верит в «общественное благо», — отозвался Октавиус, лениво потирая перстень. — Но пока он держит закон о секретности в рамках, мы можем закрывать глаза на его либеральные замашки. Главное, чтобы эти замашки не касались наших земель. Марволо, развалившийся на диване с зажженной сигарой, выпустил густое облако дыма. Его взгляд был прикован к Оминису. — Оминис сегодня весь день провел в архивах, — вязко произнес Марволо, не сводя глаз с воротника брата. — Изучал историю поместья в Глостершире так усердно… Скажи, братик, каково твое мнение о последней инициативе по ограничению прав на поместья для тех, кто не может подтвердить родословную до седьмого колена? В кабинете на мгновение воцарилась тишина. Корвинус повернулся от окна, ожидая ответа. Оминис медленно поднес бокал к губам, делая глоток. Его лицо оставалось маской безупречного спокойствия. — Я считаю, что это полумера, — произнес он ровным, холодным голосом. — Ограничение прав — это лишь попытка сдержать неизбежное гниение. Если у дерева сгнили корни, бесполезно подрезать ветки. Нужно выжигать саму почву. Наше право на землю — это не вопрос бюрократии Министерства, это вопрос крови. И если Министерство этого не понимает, оно само становится частью гниения. Корвинус довольно кивнул, и в его глазах промелькнула редкая искра гордости. — Сын прав. Радикально, но верно. Мраксы никогда не просили разрешения на то, что принадлежит им по праву рождения. — Браво, — Марволо усмехнулся, приподнимая бокал в издевательском тосте. — Слышите? Наш маленький Оминис говорит так, будто сам готов применить адское пламя к любому, кто ступит на порог без приглашения. Жаль только, что в школе ты, кажется, куда более… терпим к окружающим, скажем так. Орион, сидевший в углу и до этого момента сосредоточенно листавший книгу «Тайны высшей трансфигурации», даже не поднял головы. Ему было откровенно наплевать на чистоту крови, на Глостершир и на ядовитые уколы Марволо. Он присутствовал здесь как декорация, выполняя свою полугодовую норму общения с семьей. — Если бы мы тратили столько же времени на изучение природы первоматерии, сколько тратим на разговоры о том, чья бабка была чище, мы бы уже давно правили миром, а не прятались в этом склепе, — бросил он, лениво перелистывая страницу. Мордред коротко хохотнул, глядя на брата как на блаженного. — Орион, как всегда, в своем репертуаре. Его больше волнует магический эфир, чем структура общества. — В обществе всё прозрачно, Мордред, — Оминис чуть повернул голову, его голос звучал обманчиво мягко. — Сильные доминируют, слабые подчиняются. А те, кто не понимает своего места, просто исчезают из истории. — Истинно так, — Октавиус подошел к Корвинусу и небрежно положил руку ему на плечо. — У тебя растут достойные наследники, отец. Даже младший, несмотря на свою… особенность, мыслит разумнее многих зрячих чиновников в Визенгамоте. К слову, вы уже слышали о том, как Пруэтт пытался доказать, что его прабабка не была сквибом? Он принес в Министерство семейное древо, которое пахло навозом сильнее, чем конюшни его соседа. Спэвин тогда сказал, что это первое древо в истории, которое нуждается не в архивариусе, а в лопате. В кабинете раздался сухой, лающий смех старших братьев. Оминис тоже слегка улыбнулся — холодно, одними губами. Это была часть игры. Марволо медленно поднялся с дивана и подошел к креслу Оминиса. Он положил руку на высокую спинку, наклоняясь так близко, что Оминис почувствовал запах сигар и алкоголя. — Мыслит он правильно, — прошептал Марволо так, чтобы слышал только брат. — Главное, чтобы его дела не расходились с мыслями. Правда, Оминис? А то ведь за такими громкими словами так легко спрятать маленькие грязные секреты. Оминис не шелохнулся. Он чувствовал, как Марволо специально задевает пальцем его плечо, напоминая о дневном «осмотре». — Секреты есть у всех, Марволо, — так же тихо ответил Оминис. — Но только дураки позволяют им влиять на выполнение долга. — Хорошо, — Корвинус хлопнул ладонью по столу, завершая вечер. — Завтра мы закончим с Глостерширом. Оминис, вернись в архив на рассвете. Нужно доделать работу, пока Мелантос не вернулся из Лондона. Когда тяжелая дубовая дверь кабинета наконец закрылась за его спиной, Оминис почувствовал, как невидимые тиски на его ребрах слегка разжались. Коридоры менора были наполнены тишиной; Октавиус и Мордред уже разошлись по своим комнатам, и дом казался огромным склепом, где живые лишь имитировали существование. Оминис вошел к себе; не зажигая свечей, парень подошел к комоду, нащупал тяжелый фарфоровый кувшин и плеснул ледяной воды в таз. Он долго и методично мыл руки. Затем, сорвав с себя галстук, принялся оттирать шею — там, где Марволо оставил след, где полыхало клеймо унижения. Оминис тер кожу до тех пор, пока она не начала саднить, пытаясь смыть не столько грязь, сколько само ощущение чужих пальцев на своем теле. Было гадко, тошнота, отступившая в архиве, теперь вернулась глухим гулом в затылке. Каждое слово, сказанное им за ужином оседало на языке привкусом желчи. Он чувствовал себя предателем по отношению к Себастьяну, к Рэйчел, к самому себе. Мысль о том, что чтобы выжить в этом доме, ему приходилось становиться тем, кого он ненавидел больше всего, не помогала избавиться от этого чувства. Отчаянно хотелось оказаться в Крипте. Вдыхать запах пыли, плесени и — самое главное, — чувствовать рядом присутствие кого-то, кто не ждет от него слов о чистоте крови. Он нащупал путь к небольшому роялю в углу. Музыка была единственным способом легитимно кричать в этом доме. Сначала пальцы просто падали на клавиши, извлекая рваные аккорды. Но постепенно ритм выровнялся. Оминис начал играть что-то простое, почти детское — мелодию, которую они когда-то напевали с Рэйчел на уроке Травологии, когда профессор Гарлик отвернулась. Закрыв глаза, Оминис позволил себе соскользнуть в воспоминания. Вот он сидит на холодном каменном полу, и плечо Себастьяна прижато к его плечу. Оминис чувствует чужое тепло, слышит его слегка хриплый шепот. Себастьян не выбирает слов, он просто находится рядом, заполняя пустоту вокруг Оминиса своим нетерпеливым дыханием и шорохом страниц. Аккорды под пальцами стали легче, почти невесомыми. Память подбросила другой осколок — Хогсмид. Холодный ветер в лицо и чистый звонкий смех Рэйчел. Он всегда казался Оминису самым красивым звуком в замке, ярким, как солнечный свет, которого он никогда не видел. В голове всплывали строчки из писем, согретые искренностью, слова любви, которые в этом доме звучали бы как святотатство. А потом всё смешалось. Музыка на рояле стала рваной, горячей. Оминис кожей почувствовал фантомные прикосновения — жадные, сильные пальцы, сжимающие его бедра, ладони, блуждающие по спине. Вспомнил тяжесть чужого тела, сбитое дыхание и свои собственные стоны, которые тонули в бесконечных, соленых от пота поцелуях. В голове стоял гул, сердце колотилось в ритме экстаза, и Оминис, забывшись, улыбнулся, запрокинув голову назад. — Какая. Прелестная. Картинка, — голос Марволо разрезал тишину, как бритва. Оминис вскрикнул, его руки сорвались с клавиш, вызвав режущий уши диссонанс. Его мгновенно вышвырнуло из тепла воспоминания обратно в ледяной менор. — Пошел вон! — выдохнул Оминис, вскакивая. — Убирайся из моей головы! — Зачем так грубо? — Марволо медленно вошел. — Я зашел за актом передачи, а наткнулся на настоящий притон. Знаешь, Оминис, твоя слепота — забавный фильтр. Я не вижу лиц в твоих фантазиях. Сплошные запахи и звуки. Марволо подошел к роялю и с силой нажал на одну из басовых клавиш. — Но я всё слышал, братик. Эти звуки… — Марволо издевательски прищурился. — Если бы я не знал, что нахожусь дома, решил бы, что забрел в дешевый кабак в Лютном. Скулишь, как портовая шлюха. Неужели ты стоишь так мало, что ты готов превратить свой разум в сточную канаву ради… этого? Оминис стоял, вцепившись в край рояля. Его тошнило от того, как Марволо вывернул его чувства наизнанку, превратив нежность и страсть в нечто грязное и низменное. Но вместо того чтобы сжаться, он медленно выпрямил спину. Дрожь в пальцах никуда не делась, но голос, когда он заговорил, был удивительно спокоен. — Ты ищешь грязь там, где ее нет, брат, потому что сам из нее состоишь, — Оминис чуть повернул голову, безошибочно определяя направление по запаху табака и тяжелому дыханию брата. — Тебя так задевает то, что я способен чувствовать не только страх? Или тебя бесит, что в твоем собственном разуме нет ничего, кроме амбиций и злости? Марволо сделал шаг вперед, и Оминис почувствовал, как воздух в спальне сгустился от чужого недовольства. — Замолчи, — прошипел старший брат. — Ты смеешь поучать меня, будучи застигнутым за таким… бесчестием? — Бесчестие — это стоять за дверью и подглядывать в чужие мысли, словно обделенный вниманием домовик, — Оминис сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Если ты хочешь обсудить мою цену, то напомню тебе: я выполняю работу, которую ты провалил. Я говорю отцу то, что он хочет слышать, пока ты только брызжешь ядом. — Оминис вскинул подбородок, нахмурившись. — Мои фантазии только мои. И если ты считаешь их грязными, то, возможно, тебе стоит реже посещать Лютный, чтобы очистить свои мысли. Марволо резко схватил его за подбородок, впиваясь ногтями в кожу. Оминис не дернулся, только смотрел незрячими глазами сквозь брата, демонстрируя фамильное презрение, которому его учил Марволо. Ну что ж, за что боролись, братик. — Ты играешь с огнем, — Марволо понизил голос до ядовитого шепота. — Думаешь, твоя переменная польза дает тебе право на дерзость? Ты — дефектный сосуд. И если я решу, что содержимое этого сосуда протухло… — То что? — перебил его Оминис, дрожащим от злости голосом. — Убьешь меня? Отец не простит тебе, как бы ты ни старался выставить меня никчемным. Тебе придется терпеть меня, Марволо. И придется мириться с тем, что в моей голове есть места, куда тебе никогда не будет хода. Хоть убейся. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Оминис слышал только свое рваное дыхание и тиканье часов на стене. А затем раздался сухой, едва слышный щелчок пальцев и тихий шепот. — Империо. Мир вокруг Оминиса внезапно подернулся дымкой. Страх, ярость, память о Себастьяне — всё это накрыло волной вязкого липкого спокойствия, стало восхитительно плевать. Но вместе с тем, где-то глубоко внутри, маленькая часть его сознания забилась в панике, словно птица в клетке. Что-то было так. Спокойствие было фальшивым, оно было чужим. «У тебя нет ничего своего, Оминис. Покажи мне, как мало ты стоишь». Голос Марволо прозвучал не в ушах, а прямо в мозгу. Оминис почувствовал, как его правая рука дернулась и медленно потянулась к воротнику. «Нет», — пронеслось в голове. Он попытался сжать кулак, заставить руку опуститься, но пальцы действовали сами по себе. Это было тошнотворно: Оминис чувствовал шероховатость ткани, холод пуговиц, слышал их сухой щелчок, но не он управлял этим процессом. Пальцы методично расстегивали рубашку. Оминис чувствовал, как внутри него нарастает безмолвный крик. Он видел — точнее, ощущал всей кожей — как его тело выставляется на позор. Когда рубашка скользнула с плеч, он попытался хотя бы содрогнуться от холода, но заклятие не позволяло даже этого. Тело было идеальной, покорной марионеткой. Когда его руки легли на пряжку ремня, та часть сознания, что еще оставалась собой, захлебнулась от унижения. Оминис пытался возвести стены, заблокировать ощущения, но брат не просто приказывал — он заставлял его чувствовать каждое движение. Марволо подошел вплотную. Оминис ощущал его присутствие как тяжелую, удушливую тучу. Пальцы брата легли на его обнаженное плечо, медленно и властно скользя вниз по груди к самому сердцу. Оно колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот сломает ребра, и это была единственная вещь, которую Марволо не мог полностью подчинить. — Видишь? — шепот брата обжег ухо. — Одно мое слово, и ты сам отдашь мне всё. Свою гордость, свои секреты. Ты думал, что заперся внутри себя? Ты просто сидел в клетке, ключ от которой всегда был у меня. Марволо резко разорвал связь. Пустота исчезла, Оминис пошатнулся, словно его наотмашь ударили по лицу. Контроль вернулся мгновенно, и это было почти так же больно, как и его отсутствие. Он стоял полуобнаженным, с расстегнутым ремнем, и его собственные пальцы всё еще помнили холод металла, который только что трогали по чужой воле. Его вывернуло наизнанку от осознания, что он не смог удержать даже собственное тело. Что его воля была смята за секунду. — Одевайся, — бросил Марволо, отталкивая его с такой силой, что Оминис ударился бедром о край банкетки. — Ты выглядишь жалко. И не надейся, что у тебя есть хоть что-то, чем ты владеешь по-настоящему. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Оминис не шевельнулся; он продолжал стоять посреди комнаты, полуобнаженный, с руками, замершими в том положении, в котором их оставило заклятие. Воздух в спальне казался густым, как клейстер. В ушах звенело — высокий, тонкий звук, перекрывающий биение сердца. Первым вернулось осязание. И оно было невыносимым. Холод ночного воздуха кусал кожу, но там, где ее касался Марволо, Оминис чувствовал невыносимый грязный жар. Ему казалось, что пальцы брата все еще там — на ключице, на животе, на ребрах, — и они прорастают внутрь, пуская черные корни под кожей. Его внезапно согнуло пополам. Не столько от боли, сколько от спазматического позыва. Оминис упал на колени, едва успев подставить руки, и его вырвало желчью и дорогим бренди отца. Тело содрогалось, пытаясь исторгнуть из себя не только содержимое желудка, но и саму память о чужой воле, хозяйничавшей в его мышцах. Когда спазмы утихли, он остался сидеть на полу, уткнувшись лбом в холодный край кровати. Оминис начал лихорадочно застегивать рубашку. Его трясло, пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали, и каждый раз, когда его собственная рука касалась его же кожи, он вздрагивал, словно от удара током. Это было самое страшное: он перестал доверять собственным рукам. Кто ими управляет сейчас? Он? Или Марволо оставил там часть своей тени? Он застегнулся до самого подбородка, затянул ремень так туго, что стало трудно дышать. Ему хотелось зашиться в кокон, исчезнуть, стать бесплотным духом, до которого невозможно было бы дотянуться. Затем поднялся, пошатываясь, и подошел к роялю. Инструмент, который минуту назад казался отдушиной, теперь выглядел как место преступления. Марволо осквернил музыку. Марволо осквернил Себастьяна. Марволо осквернил все, что может быть осквернено. Оминис медленно опустил крышку рояля, а затем вернулся к кровати и лег прямо в одежде, завернувшись в тяжелое одеяло с головой, пытаясь создать хоть какую-то границу между собой и этим домом. Но под веками всё еще стоял образ рук, расстегивающих ремень. Сон не шел, Оминис боялся закрывать глаза, потому что в темноте за веками контроль ослабевал, и он боялся, что во сне он снова окажется беззащитен перед братом. Парень лежал неподвижно, глядя в пустоту над собой, и заставлял свой разум работать на износ. Он вспоминал латинские склонения, перечислял все поместья в алфавитном порядке, повторял рецепты сложнейших зелий — он делал всё, чтобы заполнить голову информационным шумом Он старательно выжигал из мыслей любые проблески тепла: ни смеха Рэйчел, ни хриплого шепота Себастьяна, ни запаха мяты. Это была единственная доступная ему форма защиты — превратить свой разум в пустыню, где Марволо не нашел бы ничего, кроме песка.

в голове монолог откровенный

я умру не своей смертью

половина воспоминаний стерты

я умру не своей смертью