форма молчания

Солнечный свет пробивался сквозь высокие окна Больничного крыла, ощущаясь на веках мягким, золотистым теплом. Воздух здесь был стерильным, пропитанным запахом сушёных трав и чистого крахмала, и Оминис чувствовал, как внутри растекается приятное тепло. — Привет, бестолочь, — голос Себастьяна прозвучал бодро и уверенно. Оминис не улыбнулся сразу — слишком вымотан, чтобы притворяться, но само присутствие Себастьяна рядом действовало как обезболивающее. Он ощущал внимательный, собранный взгляд. Сэллоу сел на край кровати осторожно, почти неловко, будто боялся занять лишнее место. Его бедро задело ладонь Оминиса. Контакт был случайным, но Оминис сразу отметил родное сердцу тепло. Себастьян был здесь, совсем рядом. — Зачем? — спросил Себастьян тихо, почти шёпотом. Оминис нахмурился, отворачиваясь. Этот вопрос был неприятен. На самом, он делал только хуже, потому что если такое нужно объяснять, то объяснять, на самом деле, не нужно. — Ой да пошел ты, — голос едва слушался, слова ломались, но в них не было злости. Только, пожалуй, усталость. Себастьян не ушёл. Оминис почувствовал, как тот медленно опустился на пол. Колени коснулись холодного камня. Оминис слышал дыхание у своего предплечья, а затем Себастьян прижался щекой к его руке, положив голову на край кровати. Оминис едва заметно вздрогнул, но позволил этому случиться. В груди появилось что-то близкое к облегчению. Он вслушивался в этот момент, стараясь запомнить его целиком. Себастьян вёл себя очень тихо. Почти не двигался, только иногда нежно тёрся щекой о руку. Оминису казалось, что он чувствует каждое движение. Кожа Себастьяна сегодня ощущалась чуть иначе — более сухой, что ли? И волосы… когда они коснулись ладони Оминиса, они показались ему непривычно жёсткими, словно Себастьян провёл весь день на ветру. На мгновение Оминису почудилось, что от рукава Себастьяна пахнет не только привычными чернилами и мятными леденцами, но и чем-то резким, горьковатым, почти как у отца в кабинете, но он тут же отогнал эту мысль. Просто дурацкие ассоциации после тяжелой ночи. Щека Себастьяна на его руке была прохладной — наверное, долго ждал в коридоре, прежде чем ему разрешили войти. Оминис даже чуть сильнее прижал предплечье к этой прохладе, наслаждаясь тем, как она успокаивает пульс. Живот на мгновение сжало странным тянущим чувством, но Оминис списал это на голод. Главное, что Себастьян был здесь. Он сидел неподвижно, а его присутствие тут было таким правильным, что мир почти перестал казаться кривым. В палату зашла Рейчел, а с ней ворвался аромат весенней свежести и легкий шлейф цветочных духов. Оминис услышал шелест платья, представил, как нежно обрамляют ее лицо передние пряди белых волос. — Идем? — ее голос прозвучал тихо, почти вопросительно. Себастьян на его руке даже не шелохнулся, продолжая дышать в его предплечье. Его присутствие было единственным, что сейчас имело значение.

***

Тишина Больничного крыла была густой, пока ее не разрезал предательский звон задетого горшка. Сердце Оминиса подскочило к самому горлу. Когда шаги мадам Блейни приблизились, а Себастьян нырнул под кровать, Оминис выдал свою тираду про пубертатного подростка так спокойно, словно репетировал ее как минимум два часа. Дверь закрылась. Тишина вернулась. Из-под кровати высунулась голова Себастьяна. Он схватил Оминиса за лодыжку и хмыкнул, из-за чего у Оминиса внутри что-то сладко сжалось. — Ну что, — прошептал он, — какими непотребствами займемся? Пальцы на лодыжке были тёплыми. Чуть влажными. Оминис почувствовал, как тепло поднимается выше, по голени, к колену. Себастьян сжимал его сустав так уверенно, будто имел на это полное право. И Оминису это нравилось. До мурашек на загривке нравилось. Наверное, испугался Блейни, — подумал Оминис. — Если ты сейчас не вылезешь, — тихо сказал Мракс, — я решу, что это новый уровень дружбы и начну брать за него плату. — У меня нет денег, — шепотом отозвался Себастьян. — Я всё спустил на взятки пациенту. Оминис фыркнул, но все же не смог сдержать улыбку. Себастьян выбрался из-под кровати осторожно, но вместо того, чтобы сесть, нагло улегся рядом на бок, подпирая голову рукой. Оминис почувствовал, как матрас просел под чужим весом гораздо сильнее, чем обычно. Себастьян будто стал… массивнее? Его присутствие заполняло всё пространство рядом. Но это ничего, Мраксу нравилось чувствовать Себастьяна рядом — такой тяжёлый, такой надёжный, такой свой. От Себастьяна пахло ночью и табаком, а еще немного дымом и холодом. Странно, лазил курить на Астрономическую башню, что ли? — мелькнула мысль, но Оминис лишь глубже вдохнул этот запах, находя его неожиданно приятным и надежным. — Можешь остаться, — тихо сказал Оминис. Себастьян выдохнул так, будто всё это время лежал, затаив дыхание. — Я на кресле, — пробормотал он. — Чтобы не было непотребств. — Вот блин, — с иронией отозвался Оминис, но внутри все пело. Себастьян перекатился и устроился в кресле. Оминис вытянул руку, и его пальцы сами нашли ладонь Себастьяна, свесившуюся с подлокотника. Оминис вздрогнул от контраста — он ждал привычного живого жара, а наткнулся на холод, от которого заломило кончики пальцев. Когда он успел так зарасти за один вечер? — Оминис нахмурился, но тут же расслабился. Должно быть, после попытки самоубийства все ощущается острее. — Холодный ты, — шепнул он. — Ждал долго, — сонно отозвался Себастьян. Оминис погладил внешнюю часть чужой ладони. Ему нравилось чувствовать костяшки, нравилось, как Себастьян расслабляется под его прикосновением. Щетина, когда Себастьян коснулся губами костяшек его пальцев, была жёсткой — но Оминису нравилась и она. Всё, что было от Себастьяна, априори нравилось ему. — Разбуди меня, если начну храпеть. — Ты всегда храпишь. — Не дерзи, — сонно пробормотал он. Голос Себастьяна звучал мягко и ласково, но в нем проступала какая-то бархатная глубина, лишенная подростковой ломкости. Оминис списал это на усталость. Тепло осталось. И смех тоже. В эту ночь Оминис не хотел ничего другого. Только чтобы Себастьян был рядом. Только чтобы его холодная ладонь лежала в его руке. Только чтобы этот запах табака и ночи оставался с ним как можно дольше. Он уснул с улыбкой, и даже во сне не разжал пальцев.

***

— Странно, — заметил Оминис, скорее себе, чем вслух. — Что? — тут же откликнулся Себастьян, заинтересованно поддавшись вперед. — Я так не звучал раньше. Себастьян прислушался, чуть наклонив голову — Оминис узнал этот жест, он всегда так делал, когда хотел понять что-то важное. Сверху на Оминиса опустилось облако запаха — табак и что-то металлическое, холодное, как лезвие. Оминис вдохнул глубже — понравилось. Да, все, что шло от Себастьяна, нравилось до одури. Стащил у кого-то из семикурсников мантию, — мелькнуло на периферии, но мысль утонула в тепле, разлившемся в груди. — Мне нравится, — сказал Себастьян после паузы. Голос прозвучал глубоко, с хрипотцой, и Оминис почувствовал, как эта хрипотца отдаётся где-то под рёбрами. — Очень. — Серьёзно? — Я тебе когда-нибудь врал? — Себастьян цокнул языком, и Оминис кожей ощутил, как тот нахмурился, но почти сразу улыбнулся — Оминис узнал эту улыбку по тому, как изменилось дыхание. — Звучишь так, будто ты какой-то важный хрен в костюме. Который заходит в комнату — и всем сразу хочется выпрямиться. Оминис фыркнул, но внутри всё потеплело. Себастьян так говорил — всегда немного преувеличивая, всегда заставляя его чувствовать себя особенным. Перед самой выпиской мадам Блейни сняла магические повязки. Оминис только моргнул, когда привычное тепло исчезло. В голове мелькнуло понимание, откуда было давление на шее. — Смотришь так, будто всё очень плохо. — А? Нет… — Себастьян сделал шаг ближе. Оминис вдруг понял, что Себастьян стал выше. Или показалось? Да нет, пришлось задрать голову сильнее, чем обычно. Себастьян навис над ним, а Оминису и это понравилось — было приятно чувствовать себя маленьким и защищённым. От волос Себастьяна пахло не библиотекой и мятой, как обычно, а резким дорогим мужским парфюмом, в котором не было ни капли юношеской легкости. Длинные холодные пальцы Себастьяна коснулись его шеи. По коже Оминиса пробежал мороз, когда подушечка большого пальца медленно надавила на кадык. Оминис непроизвольно сглотнул. Хватка на мгновение стала жестче, почти перехватывая дыхание, словно Себастьян примерялся, как удобнее держать его за горло. — Ну? — первым нарушил тишину Оминис. — Чего затих? Себастьян молчал, и Оминис чувствовал, как тот буквально возвышается, холодный и непоколебимый. В этом молчании Оминису почудилось что-то неуловимо знакомое, как манеры взрослого, уверенного в себе хищника. Но Себастьян тут же хмыкнул, и Оминису захотелось дать себе по башке за этот странный всплеск паранойи. — Не ссы, — чужая рука легла Оминису на спину, подталкивая к выходу. — Девчонкам такое нравится. Будешь нарасхват. Ладонь на лопатках была тяжелой и неподвижной. Оминис шёл к выходу, чувствуя за собой эту огромную тень, и ему казалось, что коридор стал уже. Но и это ему это нравилось: нравилось чувствовать Себастьяна так близко, нравилось, что он идёт следом, нравилось, что его рука — такая уверенная и властная — всё ещё лежит на его спине. Оминис улыбнулся в темноту коридора и чуть замедлил шаг, чтобы быть ещё ближе.

***

— Можно… поцеловать тебя? — спросил Оминис, чувствуя, как голос садится от волнения, а сердце начинает колотиться где-то в горле, и сам удивившись собственной смелости, потому что обычно не он делал первый шаг. Себастьян молча подался вперёд, сокращая разделявшее их расстояние, и Оминис, почувствовав это движение, улыбнулся широко и искренне, после чего наклонился сам, чтобы их губы наконец встретились. Поцелуй получился мягким и немного неуверенным в первые секунды, но потом губы Себастьяна — его самого лучшего в мире Себастьяна — ответили ему с баюкающей силой, от которой хотелось закрыть глаза и раствориться. Оминис почувствовал, как широкая ладонь ложится ему на затылок, а длинные пальцы зарываются в волосы, притягивая его ближе и фиксируя в этом моменте такого простого и абсолютного счастья. Ладони Себастьяна, были уже привычно прохладными, ощущаясь как прикосновение чистого шёлка, как долгожданное избавление от лихорадочного жара, который душил его весь вечер. Оминис чувствовал, как Себастьян прижимается к нему всем телом, и это тело показалось ему монументальным, почти нереальным — широкие плечи, надёжная грудь, словно Себастьян вырос за эту неделю и превратился в стену, о которую можно было наконец-то опереться и перестать бояться того, что случится завтра. Ткань мантии под пальцами Оминиса пахла одурманивающе — старым деревом, выдержанным бренди и тонкой ноткой дорогого табака — от этого запаха у Оминиса слегка кружилась голова, а в голове билось только «мой», которое казалось ему единственно правильным обращением. Себастьян целовал его так, словно присваивал себе каждую мысль, каждый вздох, каждую частичку Оминиса, но делал это с такой бесконечной, всепоглощающей любовью, что Оминису хотелось, чтобы двери шкафа, никогда больше не открывались; чтобы этот момент длился вечно, потому что ничего лучше с ним просто не могло случиться. Когда Себастьян чуть повернул голову, меняя угол поцелуя, Оминис почувствовал, как по его щеке мазнула жёсткая, аккуратно подстриженная щетина, что приятно колола кожу и оставляла после себя будоражащий, почти электрический след; он даже не удивился, откуда она взялась — в его хмельном, до одури влюблённом сознании это было лишь очередным доказательством того, что его Себастьян наконец-то стал мужчиной. Его Себастьян. Его мужчиной. — Себастьян… — выдохнул Мракс прямо в губы друга, когда им пришлось прерваться, чтобы глотнуть воздуха. В голосе не было ничего, кроме восхищения и пьяной щемящей истомы, которая разливалась по всему телу, заставляя пальцы дрожать. — Я здесь, Оминис, — голос Себастьяна прозвучал низко, с бархатной обволакивающей хрипотцой. В нем было столько власти и одновременно столько тепла, что Оминис почувствовал, как по его телу проходит волна блаженного, добровольного подчинения — не того, которое вызывало страх, а того, от которого хотелось просто расслабиться и знать, что тебя крепко держат и никуда не отпустят. — Теперь я всегда буду здесь. Оминис улыбнулся — криво, хмельно, абсолютно счастливо — и прижался лбом к плечу Себастьяна, пока тот продолжал медленно перебирать его волосы, запуская пальцы в самые корни и массируя кожу, от чего голова шла кругом и хотелось мурлыкать, как довольному коту. Ему было совершенно неважно, что Себастьян стал выше, что его голос стал глубже, а руки — холоднее; для Оминиса это был самый лучший момент в его жизни, потому что он наконец-то нашёл опору, о которой всегда мечтал, даже не решаясь признаться себе в этом желании. Потому что такие вещи просто не случаются с теми, кто привык прятаться за маской аристократичного безразличия.

***

— Что вчера было? — спросил Оминис, не поднимая лица. В наступившей тишине не было неловкости, она была тяжелой, густой и пахла едким табаком, который теперь прочно ассоциировался у Оминиса с надежностью. Он почувствовал, как Себастьян подвинулся ближе, и снова повеяло холодом камня и металлической свежестью. — Была вечеринка. — Ну это я понял, — сухо отозвался Оминис. — А после? Себастьян положил руку ему на плечо, и ладонь словно прижала Мракса к месту, заставляя замереть и не дёргаться. Себастьян наклонился к другу, и отросшие волосы на мгновение мазнули прядью по виску, когда он прошептал: — Небольшая слизеринская классика. Кто-то притащил огневиски. Я присматривал за тобой, чтобы ты не наделал глупостей. Он сделал паузу, и Оминис почувствовал, как длинные холодные пальцы на его плече чуть сжались, сминая ткань рубашки. — А потом была игра, — голос Себастьяна стал глубже, в нем проступила властная нотка. — Нас закрыли в шкафу. — Конечно, — выдохнул Оминис. — Конечно, нас закрыли в шкафу. — Мы не просто шутили, Оминис, — вдруг произнёс Себастьян без тени смущения и привычной мальчишеской неловкости. — Ты спросил, можно ли меня поцеловать. И ты был очень… настойчив. Оминис замер, потому что сердце пропустило удар и никак не хотело возвращаться в нормальный ритм. Он ждал, что Себастьян сейчас рассмеётся или начнёт оправдываться, но тот говорил об этом как о чём-то совершенно естественном, и Оминису даже показалось правильным, что Себастьян остаётся таким спокойным. — И что? — осторожно спросил он. — Боже, если я лез целоваться — лучше не говори. Себастьян хмыкнул. Ледяная рука переместилась с плеча Оминиса на затылок, пальцы зарылись в волосы и властно оттянули голову чуть на себя, открывая шею. Запах табака стал почти одурманивающим, перекрывая все остальные запахи спальни и заставляя мысли плыть. — Лез, — ответил Себастьян без капли смущения. — И тебе не за что извиняться. Ты хотел этого, и я позволил тебе. Я был рядом, чтобы ты не упал, чтобы ты почувствовал, каково это — принадлежать кому-то, кто сильнее. По телу разлилось тягучее, почти болезненно сладкое тепло, несмотря на холод пальцев на затылке, что заставило Оминиса сглотнуть. Себастьян больше не казался ему ровесником — он был кем-то неизмеримо более значимым, старше, сильнее, и Оминис был в восторге. — Я ни черта не помню, — прошептал Оминис. — Но ощущения какие-то… странные. — Это нормально, — голос Себастьяна звучал ровно и уверенно, пока подушечка большого пальца медленно вела по бледной скуле, оставляя за собой холодную дорожку. — Тебе было хорошо. Ты был в безопасности. Со мной ты всегда будешь в безопасности, Оминис. Просто слушай мой голос. Оминис кивнул, невольно подаваясь навстречу холодной ладони. Ему казалось, что Себастьян стал тем, кто может решить всё за него. Кто возьмет контроль, когда мир станет слишком сложным. Это был его Себастьян. Самый лучший в мире Себастьян. И Оминису было совершенно неважно, почему его голос стал таким глубоким и почему от него пахнет табаком отца.

***

Себастьян почти впечатал Оминиса в холодный мраморный борт, так что тот оказался стоящим на дне буквально на носочках, а тело его дрожало от горячей воды и ледяного камня за спиной. — Хули тебе от меня надо, Сэллоу? — выплюнул он, хрипло и отчаянно. — Если отсосу, ты съебешься? — Приди в себя, Оминис! — выдохнул Сэллоу, несколько раз ударив парня по щекам в попытке привести в чувство. Потом он вжал его своим телом в мрамор ещё сильнее, и Оминис почувствовал каждую линию этой силы — массивная фигура Себастьяна полностью заслоняла его от мира, подавляя самой своей сутью, не оставляя ни сантиметра для манёвра. Себастьян наклонился, прижимаясь губами к его уху, и дыхание обжигало, но от кожи пахло не лавандовым маслом и персиковым мылом, а холодом вековых каменных стен, подземелий и чего-то давно забытого. — Я отстранился не потому, что мне стало мерзко, — прошептал Себастьян. — Я испугался, что не смогу остановиться. Оминис чувствовал, как сильное тело прижимается к нему под водой, как чужие мышцы перекатываются под кожей при каждом движении, и это несомненно пугало — но под слоем унижения и злости его собственное тело предательски обмякло, словно признавая чужую власть. — Ты лжёшь, — выдохнул Оминис, но голос получился сломанным, почти жалким, и сам он себе в этот момент не верил. Вместо ответа Себастьян поцеловал его — и это была даже не ласка, а необходимость в самом прямом смысле этого слова, потому что Себастьян целовал уверенно, грубо, сминая губы Оминиса с такой жадностью, будто ставил на нём клеймо. Его длинные холодные пальцы впились в мокрые плечи, наверняка оставляя синяки, а потом одна рука переместилась в затылок и зарылась в растрёпанные волосы, силой прижимая голову Оминиса к себе, не позволяя отстраниться. Оминис почувствовал, как по лицу снова мазнула жёсткая щетина, царапая распаренную кожу до красноты, а запах Себастьяна заполнил лёгкие, вытесняя влажный пар и запах хвои. Он целовал так, словно выпивал саму волю, заставляя забыть, кто здесь главный, и Оминису это было необходимо — перестать думать, перестать сопротивляться, просто чувствовать. Если бы Себастьян не держал его так крепко, впиваясь ногтями в затылок и прижимая своим весом к борту, Оминис просто ушёл бы на дно, потому что предательские ноги отказались его держать, а сознание плыло в горячем тумане, теряя связь с реальностью. Только ледяные руки Себастьяна на его теле казались чем-то настоящим — единственной точкой опоры в этом размытом, горячечном мире. В этот миг Оминису было более чем достаточно просто принадлежать ему.

***

— Так что говори, пока у тебя есть смелость из бутылки. Потому что дом- Оминис не успел закончить свою колкость — Себастьян, ведомый этой своей новой холодной решимостью, резко подался вперёд, обхватил его лодыжку и одним сильным рывком потянул на себя. Оминис охнул, книга вылетела из рук, а палочка покатилась по одеялу, отбрасывая на стены безумные красные тени. Саллоу целовал жадно, и от ощущения щетины под подушечками пальцев Оминису хотелось то ли стонать, то ли плакать, потому что это было так приятно, что закатывались глаза. Он издал короткий стон и в ярости от собственной слабости сбросил Себастьяна на пол, а после сполз следом и сел на него сверху. — Моя очередь, — прошипел он, впиваясь в губы Себастьяна, и тут же понял, что не управляет ситуацией. Себастьян легко вернул себе инициативу — не грубо, но уверенно, так, что у Оминиса перехватило дыхание. Ладони Себастьяна скользнули под его рубашку, холодные и чуть влажные, и вжались в рёбра с такой силой, будто он боялся, что Оминис исчезнет, растворится в воздухе прямо у него под пальцами. Оминис подался вперёд, потеряв ориентацию в пространстве, и ему казалось, что он падает в пустоту, но Себастьян держал крепко, а его дыхание у виска Оминиса было сбивчивым и частым. Себастьян издал низкий, гортанный звук, и Оминис ощутил эту вибрацию собственной грудной клеткой. Было тесно, жарко и немного неудобно — их локти сталкивались, Себастьян пару раз больно надавил коленом, но Оминису почему-то хотелось смеяться от переполнявшего его счастья. В этот момент дверь спальни распахнулась с грохотом. — Пацаны, сил нет, как они меня заебали! — Кейлан замер на пороге. Оминис застыл, чувствуя, как под рубашкой всё ещё лежат ладони Себастьяна, а тот, кажется, даже не подумал их убирать. Семь секунд тишины прошли в каком-то вакууме, а потом Морвен что-то пробормотал, попятился и закрыл дверь, и только тогда Оминис вдруг осознал, что всё это время не дышал. — Видел? — Похуй, — выдохнул Оминис. Оминис потянулся к воротнику и стянул рубашку через голову, путаясь в рукавах и чуть не порвав ткань; Себастьян помог, нетерпеливо дёрнув за край, и они оба замерли на секунду, тяжело дыша, пока Оминиса колотило — то ли от холода, то ли от того, что происходило. — Если ты сейчас уйдёшь, — тихо сказал он, и голос сел до хрипоты, — я тебя прокляну. По-настоящему. Себастьян усмехнулся — Оминис почувствовал это по движению губ у своей щеки — и повалил его на пол. Оминис ударился затылком о камень и на секунду ослеп от вспышки боли, но Себастьян уже нависал сверху — тяжёлый, горячий, и это ощущение перекрыло всё, а его ладони скользили по бёдрам Оминиса, пальцы чуть подрагивали. — Ты тоже дрожишь, — прошептал Оминис. — Заткнись, — беззлобно ответил Себастьян, снова улыбаясь. Когда Себастьян вошёл в него, Оминис выгнулся, впиваясь ногтями в его твёрдые плечи, потому что это было резкое, заполняющее чувство — как если бы темнота внутри него внезапно обрела вес и плотность, перестала быть пустотой. Себастьян не медлил, он двигался с той пьянящей уверенностью, которую Оминис замечал в нём последние дни, и каждый толчок отдавался в голове тяжёлым, рокочущим ритмом. Оминис чувствовал, как его заполняет этот властный холод, вытесняя боль, страх и остатки хмеля, а дыхание Себастьяна у его уха было глубоким и ровным, и голос шептал что-то неразборчивое — что-то, что звучало как приказ и обещание одновременно. Пальцы Оминиса судорожно сжимались на спине Себастьяна, натыкаясь на гладкую, горячую кожу; ощущение заполненности было абсолютным. Оминису казалось, что он наконец-то перестал быть призраком в собственном теле — в этом ритме, в этом тяжёлом трении тел он обретал форму, становился реальным, осязаемым. Себастьян удерживал его руки над головой, вжимая запястья в пол, и Оминис не хотел сопротивляться, потому что быть в его власти сейчас казалось единственно правильным, единственно возможным способом существовать. Когда всё закончилось, Себастьян не отстранился — он остался лежать сверху, придавливая своим весом, и его дыхание медленно успокаивало сорванный ритм сердца Оминиса. — Теперь ты мой, — прозвучал голос в тишине. Оминис не ответил. Он просто лежал в темноте, чувствуя, как внутри затихает буря, оставляя место только этому властному спокойствию, и ему было достаточно. Сегодня он был по-настоящему счастлив.

***

— Тише, тише, — пробормотал голос Себастьяна. Сильные и бесцеремонные руки обхватывали колени Оминиса, раздвигая их, а сам Себастьян встал вплотную, так что Оминис ощущал его присутствие как глухую стену, перекрывшую единственный источник воздуха — пространство вокруг сузилось до расстояния между его лицом и чужим дыханием. — Ты… больной… ублюдок… — выплюнул Оминис дрожащим голосом. Хотя в его личной темноте не было лиц, но по тому, как изменился ритм дыхания, он чувствовал, как Себастьян улыбается, а холодные кончики пальцев коснулись его щеки. — Нет, — шепот Себастьяна прозвучал уверенно. — Ты достаточно долго бегал от меня. Теперь посидишь и послушаешь. Себастьян перехватил его ладони, и Оминис ощутил прикосновение чужих губ к своим пальцам — кожа Себастьяна была ледяной, а сам он исступленно целовал запястья, пальцы, ладони, но Оминису эта нежность казалась тяжелее любых кандалов, потому что каждое «прости», сказанное прямо в его кожу, вибрировало в костях как замах плети. Когда оковы заклятия наконец спали, Оминис содрогнулся, потому что тело, лишённое магической поддержки, предательски подкосилось — он соскользнул с подоконника, пальцы судорожно вцепились в край раковины, а в ушах нарастал оглушительный звон, перекрывающий все звуки Хогвартса и превращающий реальность в какую-то вязкую, непроницаемую кашу. — Не… не надо… — прохрипел он. — Не трогай… Оминис не видел стен, но он чувствовал, как они сдвигаются, превращаясь в подвал в доме Мраксов, где воздух становился густым и едким, а вкрадчивый шёпот Себастьяна и его внезапные касания в темноте Оминиса превращались в липкую паутину старшего брата. — Уйди! — Оминис сорвался на крик. — Не трогай меня! Он выставил перед собой дрожащую ладонь, пытаясь оттолкнуть невидимого монстра, потому что в его сознании Себастьян перестал быть другом и превратился в ещё одного Мракса — того, кто использует магию, чтобы подчинить, подавить, сломать. Он задыхался, каждый вдох давался с хрипом, словно лёгкие наполнились битым стеклом, а в темноте отчётливо слышался сухой, змеиный шёпот отца, и ласковый голос Себастьяна сливался с ним в один бесконечный кошмар Ласка была прелюдией. Насилие было финалом. — Оминис, Мерлин… Оминис, я не хотел, — голос Себастьяна сорвался на шепот где-то совсем рядом. Оминис вжался лопатками в ледяной кафель, бессильно сползая по стене, пока не оказался сидящим на полу и обхватившим себя руками. Он впивался ногтями в собственные предплечья через мантию, потому что ему нужно было нащупать границы своего тела, прежде чем оно окончательно растворится в этом ужасе. И вдруг его смяли. Себастьян буквально захватил его в объятия, прижимая к себе с такой силой, что Оминис перестал понимать, где кончается его тело и начинается чужое, и он бился в этих руках как пойманный зверь, царапая плотное сукно мантии, потому что в его голове это был не Себастьян — это были призраки поместья, которые наконец-то обрели плоть и пришли за ним. — Оминис, это я. Слушай мой голос. Это я. Голос вибрировал прямо в его виске, в самом ухе. — Давай. Вдох. Вдохни запах моей рубашки. Помнишь его? Здесь только мы. Только ты и я. Оминис уткнулся лицом в чужую шею; его пальцы, ещё секунду назад царапавшие кожу в животном ужасе, теперь судорожно вцепились в спину Себастьяна — он искал защиты у человека, который только что его сломал. Для Оминиса, запертого в своей вечной, враждебной темноте, голос Себастьяна стал единственной нитью, способной вытянуть его из лабиринта Мраксов, а его уверенные руки по кускам вытесняли тени прошлого, замещая их своим присутствием. — Себ… — это был не голос, а влажный, хриплый выдох, сорвавшийся с губ вместе с последними остатками страха. — Я здесь, — Себастьян медленно гладил его по спине — от затылка до самой поясницы — ладонью очерчивая контуры тела, возвращая ему ощущение границ, возвращая его самому себе. — Больше никакой магии. Только я. И ты — мой. Я никому тебя не отдам. В этой тишине, наполненной запахом табака и холодом, Оминис наконец начал приходить в себя, и он чувствовал себя спасённым — вот только это спасение пахло так же, как и его плен.

***

— Идем со мной, — голос Себастьяна был густым, тяжелым, в нем вибрировала неоспоримая власть. Оминис почувствовал, как чужие пальцы требовательно сжались на его запястье, а от Себастьяна пахло уже не просто огневиски — теперь это был сложный, одурманивающий аромат старого камня и предчувствия чего-то невероятного, от чего голова шла кругом. — Себастьян, отпусти меня, — выдохнул Оминис, хотя ноги уже сами послушно пошли за парнем, потому что спорить с этим новым, уверенным в себе Себастьяном не было никаких сил. — Ну нет. Гул толпы сменился тишиной коридоров, а затем — тяжелым вздохом открывшихся дверей. В лицо ударила резкая ночная прохлада, пахнущая озерной тиной и мокрой хвоей. Гравий под ногами хрустел при каждом шаге. Себастьян остановился так резко, что Оминис врезался в его плечо. — Вот, — выдохнул Себастьян. В голосе звенело что-то вроде гордости. Оминис выпрямился, стараясь сохранить невозмутимость. — Что «вот», мой хороший? — снисходительно хмыкнул парень. — Я ничего не вижу. Вместо ответа Себастьян мягко, но властно надавил Оминису на плечи, заставляя опуститься на колени. — Потрогай. Оминис осторожно протянул руку. Его пальцы коснулись ровной каменной поверхности. Он начал медленно вести подушечками пальцев по камню и вдруг замер. Выступы. Сотни крошечных, идеально расположенных выступов. Они ощущались как миллионы маленьких бусинок, вдавленных в камень. — Что это, Себастьян? — голос Оминиса дрогнул. — Я не могу показать тебе звёзды, Оминис, — тихо сказал он. — Но я могу дать тебе их потрогать. Я сделал это. Для тебя. Мир схлопнулся до этой каменной плиты. Его пальцы узнавали очертания созвездий, которые он заучивал по книгам, но никогда бы не смог увидеть. Вот Ковш… а вот Полярная звезда — острая, пульсирующая точка, которая, казалось, жгла подушечку пальца. — Себастьян… это…? — Это твое небо, — Себастьян пододвинулся ближе, зарываясь пальцами в светлые волосы и нежно поглаживая по голове. — Парочки ходят смотреть на звезды, но это скучно. Это небо ты можешь вращать сам, Оминис. Теперь оно твое. Как и я. В голосе Себастьяна было столько нежности, что у Оминиса свело живот. Себастьян — его самый невероятный, самый лучший в мире Себастьян — собственноручно высек для него мир, в котором Оминис не был калекой. — Выглядишь умиротворенным, — шепнул Себастьян. Оминис почувствовал, как к горлу подступает позорный ком рыданий. Зачем? Зачем давать ему надежду на свет, когда его удел — тьма? Эта любовь ощущалась как лезвие. — Пожалуйста, — голос Оминиса был таким тихим, что его едва можно было разлечить. Он отдернул руку, словно камень неожиданно нагрелся и мог обжечь. — Больше никогда так не делай. Ты делаешь мне больно. — Оминис, я просто хотел… — Ничего у нас не будет! — крик эхом разлетелся по двору. — Никаких звезд. Никогда.

***

На Травологии Оминис впервые за долгое время почувствовал, что его внутренний компас дает сбой. Теплица номер три была заполнена агрессивным щелканьем китайской кусачей капусты и влажным запахом земли. Оминис сосредоточился на тактильных ощущениях, пытаясь договориться с растением. Он аккуратно подсунул капусте резиновую игрушку, чувствуя пальцами вибрацию ее яростного жевания. Ему казалось, что он всё контролирует; хотел доказать самому себе, что вполне может справляться со всем в одиночку. Когда вибрация утихла, Оминис осторожно протянул руки, намереваясь перехватить капусту за основание листьев. Внезапно кто-то с силой задел его локоть, от чего рука Оминиса безвольно дернулась. В ту же секунду Оминис почувствовал резкий рывок: чьи-то пальцы стальным захватом впились в воротник его мантии, дергая назад. Его оттащили за шкирку, словно нашкодившего кота, и прямо там, где только что находилось его лицо, раздался сухой щелчок зубов капусты. — В следующий раз дай ей две игрушки сразу, — раздался над самым ухом голос Себастьяна. Оминис выдохнул — знакомый голос, родная усмешка. Всё правильно. Себастьян хохотнул и поправил мантию на плечах друга. Его пальцы задержались на чужой шее на секунду дольше, чем нужно, но, вопреки здравому смыслу, Оминис не был против. На самом деле, он испытывал глупое желание чувствовать эти прикосновения подольше. Оминис почувствовал спиной тепло чужого тела, но это тепло было каким-то… тяжёлым. Или больше подошло бы слово «давящим»? — Иначе Гарлик придется объяснять твоему отцу, почему у наследника не хватает половины физиономии, — продолжал Себастьян, отряхивая плечо Оминиса. Где-то на периферии сознания Оминиса кольнула легкая тревога. Себастьян называл его «наследником»? Он никогда так не говорил. Или говорил? Оминис не мог вспомнить. Но вместе с тем, слово прозвучало из его уст достаточно… привычно. Вполне правильно, да. — Спасибо, — выдавил он, повернувшись к другу полубоком. — Все, что от тебя требуется, — бросил Себастьян, — это быть аккуратнее. И прежде чем Оминис успел хоть что-то добавить, Себастьян потрепал его по волосам. Ладонь была прохладной, пальцы медленно, почти ласково перебрали его волосы, а само движение ощущалось властным и покровительственным, как у взрослого мужчины, который хвалит ребенка. Это было так просто. И так не по-себастьяновски. Себастьян никогда так не делал. Или делал? Оминис не успел додумать. Себастьян уже развернулся и ушёл, его шаги заглушил треск капусты, а Мракс бестолково стоял, чувствуя, как холод от прикосновения к волосам медленно стекает по позвоночнику. Он был благодарен — конечно, он был благодарен, — Себастьян спас его. Но почему тогда внутри застряло крошечное, липкое «что-то не так»?

***

— Ты опоздал на семнадцать минут, Себастьян, — не поворачиваясь, заметил Оминис. — Ой, да ладно тебе, Мракс. Биннс не заметил бы, даже если бы я заехал сюда верхом на гиппогрифе. Но это был не обычный шёпот Себастьяна. Голос звучал ниже, в нём слышалась тяжёлая уверенность, от которой у Оминиса по коже начинали бегать мурашки. Весь следующий час превратился в сеанс перешёптываний. Кейлан, сидевший сзади, то и дело подавался вперёд. Оминис чувствовал его горячее дыхание на затылке и то, как Кейлан бесцеремонно тыкал Себастьяна пальцем между лопаток. — Себ, слушай, — заговорщически шептал Кейлан. — А что, если мы в состав Эпоксимиса добавим пыльцу болтушки? Себастьян развернулся, игнорируя неодобрительное фырканье Розье в соседнем ряду. — Морвен, да ты маньяк, — в его голосе проскользнула одобрительная нотка. Оминис сидел между ними, и пусть он старался сохранять лицо, но чувствовал, как начинает раздражаться. С каждым новым шепотом Кейлана над самым ухом, с очередным их коротким смешком пальцы Оминиса чуть сильнее впивались в край столешницы. Его раздражал не шум, а то, как Себастьян позволял Кейлану нарушать их общую тишину. — …в то время как Министерство магии… — бубнил Биннс где-то в другом конце класса. — Себастьян, — Кейлан снова дернул его за мантию. — А если Дама проснется? — Значит, мы её напугаем, чтобы она не рыпалась, — Себастьян явно улыбался, — Я буду убедительным. Терпение Оминиса лопнуло. — Может, мы, блять, местами поменяемся, голубки? Чтобы вам удобнее было тереться друг о друга? — прошипел он. — Ой, было бы славно! — тут же воодушевился Кейлан, подхватив сумку. Но Себастьян среагировал быстрее. Он вцепился в предплечье Оминиса, пригвоздив его к стулу. Сквозь плотную шерсть мантии Оминис почувствовал, что пальцы не просто держат — они заявляют права. — Сядь, — на секунду Оминису показалось, что Себастьян рыкнул, — и не ревнуй. Он произнёс это так спокойно и веско, что Кейлан за спиной мгновенно притих. — Ты всё ещё мой центр, Оминис. Не ворчи, тебе не идёт. Оминис не издал ни звука. Одним резким движением он вырвал руку и демонстративно отвернулся к окну. В его темноте мир оставался серым, но он продолжал смотреть туда, лишь бы не чувствовать на себе этот новообретенный тяжёлый взгляд Себастьяна. Под кожей зудело странное предчувствие. Почему Себастьян звучит так, будто он здесь главный? Почему Кейлан так легко замолчал? Для Оминиса это утро перестало быть смешным. В его памяти отпечатался не смех, а холод пальцев на предплечье и ощущение, что его только что публично пометили. — Ладно-ладно, всё, библиотечная тишина, — Себастьян черкнул что-то в пергаменте. Оминис сидел неподвижно, и легкая тревога, которую он ощутил еще в теплице, начала обретать форму. Себастьян не просто изменился. Он стал… другим. И этот другой Себастьян пугал Оминиса.

***

— Что такое? — едва слышно шепнул Себастьян, подавшись чуть ближе. Оминис на мгновение замер, прежде чем выдохнуть: — Палочка. Я не могу её найти. Она была здесь секунду назад. Себастьян нехотя выпрямился. Он лениво поднял руку, чтобы потереть затекшую шею, и в этот момент что-то гладкое и тяжелое соскользнуло с его рукава прямо на колени. Парень замер, глядя на палочку Оминиса. Та уютно устроилась на его коленях, словно всегда там и была. Это было физически невозможно: Оминис сидел справа, и палочка должна была упасть на пол с другой стороны стола. Но она каким-то немыслимым образом преодолела расстояние между ними и затаилась в рукаве Себастьяна. Себастьян осторожно взял палочку и, не раздумывая, вложил прохладное дерево прямо в ладонь Оминиса. Это было их первое настоящее касание за целую вечность. Оминис на мгновение замер, всё его тело напряглось, а пальцы рефлекторно сжались вокруг рукояти, захватив и кончики пальцев Себастьяна. — Держи крепче, Мракс, — негромко произнес Себастьян. — Она сама ко мне в рукав залезла. Видимо, твоя палочка теперь принадлежит мне так же, как и ты. Оминис удивленно повернул голову, упирая невидящий взгляд где-то в районе плеча Сэллоу. В воздухе повисло тяжелое недоумение. Фраза Себастьяна не была шуткой — она прозвучала скорее как констатация факта. — Слушай, а если ее просверлить у основания и повесить тебе на шею? — добавил Себастьян уже более легко. — На тонкую серебряную цепочку. Чтобы она никогда не терялась.Тогда ты всегда будешь знать, где она. Оминис вдруг тихо, едва слышно хохотнул, в попытке сбросить странное оцепенение, навалившееся после слов друга. — Ты совсем странный? — выдохнул он, качнув головой.

***

— Солнце, я люблю тебя, — выдохнул Себастьян без просьбы, без надежды на ответ. Просто факт, который не обсуждается. В тишине туалетной комнаты голос Себастьяна вдруг потерял всякую мальчишескую хрипотцу. Он стал чистым, глубоким и тревожно спокойным. — Я люблю тебя не так, как эти дети в коридорах, — продолжал он, и Оминис почувствовал, как Себастьян шагнул ближе, лишая возможности отступить. — Это не симпатия. Это признание. Ты — часть меня, которую я искал всю жизнь. Мы с тобой одной крови, Оминис. Одной тьмы. Себастьян замолчал на мгновение, и Оминис услышал, как тяжело и размеренно бьётся его сердце. — Я люблю тебя, и это совсем не просто, солнце. Вообще-то, это почти мучительно. Потому что ты единственный, кто имеет надо мной власть. А ты… ты бежишь от этого. Себастьян снова шагнул вперёд. Он взял Оминиса за плечи, и пальцы сжались так сильно, что мышцы начали ныть. — Самое невыносимое, Оминис… это то, что ты тоже это чувствуешь. Ты можешь лгать себе, можешь прятаться в себе, но я знаю правду. Твоя кровь отзывается на мою. Твоя магия ищет мою. Мы — два осколка одного целого, и пора уже перестать играть в догонялки. Голос Себастьяна стал тише, почти превратившись в змеиный шепот у самого уха Оминиса. В нём слышалась странная смесь ярости и болезненной преданности. — Мы страдаем как два безумца, портим жизнь себе и всем вокруг только потому, что ты боишься признать очевидное. Ты боишься того, насколько мы похожи. Боишься, что если скажешь это вслух, то назад пути не будет. Но его и так нет, солнце. Он на мгновение прижался своим лбом ко лбу Оминиса. — Просто скажи это. Перестань бороться с тем, что предначертано. Ты — мой брат, мой смысл, моя тьма. И я не позволю тебе уйти. Слышишь? Даже если мне придется выжечь всё вокруг, чтобы ты остался. Оминис стоял неподвижно. В его темноте слова Себастьяна расцветали черными цветами; они прозвучали как одержимость, замешанная на древнем родстве, от которой у него перехватило дыхание. И самое страшное — внутри, в самых тёмных уголках души, что-то радостно встрепенулось в ответ на этот властный холодный призыв.

***

Оминис замер, ощущая подушечками пальцев холод бумаги — она казалась ледяной, как руки Себастьяна. Может, той глупой попыткой самоубийства он что-то себе повредил. Терморегуляцию, например. Не может же всё вокруг стать таким холодным просто так? Он поднёс кончик палочки к листу, позволяя магии считать рельеф. — Стихи. Ну конечно, — выплюнул он, но голос сорвался. Это были не те нескладные строчки, которые он привык получать. В голове Оминиса они зазвучали голосом, от которого в поместье Мраксов хотелось забиться в угол. Голосом, который обещал боль, но дарил странное, вывернутое наизнанку чувство безопасности. ты всегда можешь вернуться, здесь есть место тебе, эта клетка из камня — твоя навсегда. я буду господином, хоть богом, мой свет, тенью, чью хватку ты запомнишь навек. не отпускай, пока белой зимы не придёт черёд, останься на миг, как тогда, в прошлый год. станем последним смыслом друг друга, пройдем через ад? только моей рукой ты останешься жив, говорят. Слово «хватка» отозвалось фантомной болью в запястьях. Себастьян не предлагал ему вернуться — он словно напоминал, чья рука всегда лежала на его горле. Не приглашение в дом — возвращение в рабство, которое Оминис уже начал принимать за спасение. Его затрясло от страха детства, перемешанным с обожанием. Оминис представил дубовую дверь в поместье, за которой его учили подчиняться. Себастьян теперь был ею. ты останешься и подчинишься, я сломаю тебя, увы, сквозь крики и вспышки, пока не сотрутся черты. сойду с ума, но будешь моим — клятвы той не расторгнуть, пока даже призраки в этой тьме не продохнут. Пальцы Оминиса дрогнули на «подчинишься». Себастьян будто больше не просил — он обещал сломать, обещал, что получит его, несмотря на крики и на потерю рассудка. Это было чем-то знакомым, почти родным: физическое насилие как высшее проявление любви. Кровь и прах семейных ценностей Мраксов в каждой строчке. будь со мной в тишине, в играх, что мы ведём, будь моей ложью — единственной правдой, которой живём. Оминис опустился на холодный пол Крипты. — Какой, в жопу, свет? Оминис видел Себастьяна не другом, а тем, кто имеет право на его боль. Сэллоу перенял повадки Марволо: не играл в дружбу — играл в бога. Издевательство над его свободой, над попыткой сбежать от семьи. Потому что Себастьян стал его семьёй — самой худшей и желанной её частью. Оминис сидел в пыли, сжимая пергамент. Он знал, что это ложь; знал, что Себастьян — чудовище. Но он был его чудовищем.

***

Оминис вздрогнул и резко сел. Воздух в Крипте внезапно наэлектризовался, стал густым и каким-то… себастьяновским. Оминис поднял листок, давай палочке считать каллиграфический почерк. тебе — ничего. мне — больно и жаль. «нас» больше нет — только ты, я и даль. я сожгу всех, кто встанет между нами, чтобы ты остался только с моими тенями. я поставлю точку кровью. навек. пусть серый потоп поглотит человек. если будешь ломаться, если продолжишь бежать — я сожгу всё, чем ты дорожишь, чтоб не смог уйти и дышать. Письмо прозвучало будто обещание хищника устранить конкурентов. Себастьян обещал выжечь каждого, кто посмеет коснуться Оминиса взглядом, чтобы в его темноте остался только один голос. Внезапно палочка мягко, почти интимно завибрировала. Оминис перевернул пергамент. Буквы вспыхнули в его сознании, как россыпь искр. а после тебя — как змей без орфея, как вампиру вербена, как минор без рефрена, как ведьме геенна, как королевство в крови, как ни слова о любви, как лодка без дна, ты — моя зависимость, я — твоя тишина. Оминис дочитал до последней буквы и… всхлипнул. Нелепо, по-детски, со щемящим, сладким комком в горле, от которого захотелось зажмуриться и провалиться внутрь этих строчек. Он чувствовал, как лицо горит, как щёки заливает жаром, будто он стоял у открытого камина. В груди разливалось что-то огромное, тёплое, пугающее — и до боли родное. — Придурок, — выдохнул он, но губы сами растянулись в улыбку. Он упал на плед, прижимая пергамент к груди, и закрыл лицо руками, пряча глупую счастливую улыбку. Невыносимо жестоко. Невыносимо красиво. Себастьян Сэллоу стал бурей, пожаром, концом света — и Оминису нравилось, что он в самом центре этого безумия. Ради него сжигают мосты, ради него готовы стать чудовищем. Оминис провёл пальцами по шее, и по коже побежали мурашки от предвкушения встречи. Себастьян был лезвием, обещало быть острым, но не резать — держать, подчинять. Он вдруг понял, что хочет, чтобы Себастьян стал его тюрьмой. Потому что в этой тюрьме было тепло. Потому что охотник не отпускает свою добычу — и это было самым романтичным, что Оминис когда-либо слышал. Он перевернулся на спину и пару раз с силой заколотил пятками по подушкам, как ребёнок, которому купили самую желанную игрушку. Бесило, что он так легко сдаётся. Бесило, что это неправильно. Но внутри всё пело от счастья. Себастьян был тем, кто мог заполнить его пустоту в груди. Огнём, дымом, криком, кровью — неважно. Лишь бы заполнил. Лишь бы не оставил одного в этой липкой, давящей тишине поместья.

***

Снежинки медленно опускались на каменные перила, а шум праздника доносился лишь глухим эхом — Оминис стоял у края балкона, его синяя мантия в темноте казалась почти чёрной, а светлые волосы серебрились под луной, делая его похожим на кого-то не отсюда, не из этого шумного, пьяного веселья. — Улыбайся чаще, пожалуйста, — произнёс Себастьян, и его голос прозвучал неожиданно низко, без той привычной мальчишеской растерянности, которая обычно сквозила в его просьбах — теперь это звучало скорее как эстетическое требование хозяина к своей лучшей драгоценности, и от этого у Оминиса по спине побежали мурашки. — Тебе это к лицу больше, чем всем остальным вместе взятым. Оминис медленно повернул голову в сторону говорившего, и та лёгкость, которая была между ними ещё минуту назад, мгновенно исчезла, сменившись густым, давящим напряжением, от которого трудно было дышать. — Я тебя сейчас поцелую, — сказал Оминис и подался вперёд, но в темноте промахнулся и слепо ткнулся губами в подбородок Себастьяна, от чего стало неловко и одновременно до дрожи правильно. Себастьян, не говоря ни слова, властно обхватил его лицо пальцами, заставляя задрать голову выше, и его ладонь оказалась неожиданно горячей, почти обжигающей на морозе — совсем не такой холодной, какой Оминис привык её чувствовать. — Ты же понимаешь, что это неправильно? — прошептал Оминис; пальцы Себастьяна зарылись в его волосы. — Мы же- — Замолчи, — перебил его Себастьян, сразу же прижимаясь губами к скуле Оминиса, оставляя на коже горячее, влажное пятно. — Я не хочу об этом говорить. Он запечатлел поцелуй на брови Оминиса, потом на виске, и Мракс почувствовал себя помеченным — словно Себастьян ставил на нём клеймо за клеймом, чтобы никто не усомнился, кому тот принадлежит. — Выбери меня на сегодняшний вечер, — произнёс Себастьян у самого его века — это было искушением дьявола, предлагающего контракт, от которого невозможно отказаться, никак не просьбой мальчика, который хочет быть «выбранным на пару часов». — Остальное я сожгу. Оминис судорожно вздохнул, ловя ртом морозный воздух, и наконец встретился с его губами. Это было сродни падению в бездну, потому что поцелуй получился голодным, жадным, со вкусом табака, огневиски и какой-то всесокрушающей власти, от которой подкашивались колени. Себастьян подался вперёд, вжимая Оминиса в каменные перила балкона так, что холод камня впился в поясницу, создавая восхитительный контраст с невыносимым жаром тела Себастьяна, прижавшегося к нему вплотную. Оминис тихо простонал в поцелуй, и когда колено Себастьяна властно вклинилось между его ног, он потерял равновесие — и физическое, и душевное, — потому что не мог больше ни за что ухватиться, кроме как за плечи Себастьяна, в которые и впился судорожными пальцами, чувствуя, как его воля вытекает через этот контакт куда-то наружу, оставляя внутри только пустоту и желание. Он неосознанно потёрся промежностью о бедро Сэллоу, и это движение показалось ему удивительно правильным, словно его тело знало что-то, чего его разум ещё не успел осознать. Себастьян оттянул его голову назад за волосы, открывая доступ к шее, и поцеловал её так, будто собирался выпить всю жизнь из яремной вены — жадно, глубоко, оставляя на коже след, который будет ныть ещё несколько дней. — Уходим, — выдохнул Себастьян; в этом коротком слове слышалось удивительно сладкое обещание полной изоляции от всего остального мира. — К чёрту бал. Ты мой.

***

Когда Себастьян стянул с него последнюю преграду, Оминис почувствовал себя совершенно беззащитным. Прохладный воздух спальни обжигал кожу, но когда он ощутил горячее дыхание Себастьяна у своего паха, его захлестнула такая волна паники, что стыд, отполированный годами лекций о достоинстве Мраксов, вскипел в нём мгновенно, не оставляя места ничему другому. — Нет-нет, это грязно… нет, — Оминис испуганно упёрся ладонями в плечи Себастьяна, но пальцы сами собой зарылись в волосы — и он непроизвольно вздрогнул. Они оказались непривычно длинными, жёсткими и тяжёлыми, словно сплетёнными из грубых нитей шёлка, и эта мелкая, почти незаметная деталь, эта физическая неправильность, на секунду парализовала его волю. Себастьян перехватил его ладонь и прижался к ней губами, а потом произнёс низким голосом, в котором слышалась лукавая улыбка: — Не буду, если не хочешь. Оминис облегчённо выдохнул, расслабил плечи и уже поверил, что всё обошлось — но он совсем не учёл, что Себастьян никогда не слушает, что ему говорят, и не успел даже вскрикнуть, когда тот неожиданно, уверенно и грубо развёл его ноги в стороны, а потом обжигающе горячее и влажное нечто коснулось его там, где он меньше всего ожидал. Оминис испуганно вскинул бедра, пытаясь выбраться, убежать от этого постыдного, унизительного ощущения, но Себастьян держал крепко — его ладони зафиксировали разведённые бёдра Мракса, вжимая их в матрас и не оставляя ни малейшего шанса на побег. — Себастьян, что ты… боже… — выдохнул Оминис, захлёбываясь собственным голосом. Стыд всё ещё горел где-то глубоко внутри, но он стремительно тонул в нарастающей волне наслаждения — Оминис больше не пытался вырваться, его пальцы теперь судорожно вцепились в эти длинные, жёсткие волосы, притягивая Себастьяна ещё ближе, направляя его, полностью капитулируя перед этим осквернением, потому что для него мир превратился в одну пульсирующую точку там, где Себастьян методично, неумолимо разрушал его гордость, и это было непристойно и абсолютно восхитительно одновременно. — Мерлин, солнышко, пожалуйста… — сорвалось с его губ, хотя он сам не знал, о чём просит — прекратить или уничтожить, оставить только это жаркое, влажное, пульсирующее ощущение. Себастьян чувствовал, как он вгрызается в саму суть Оминиса, и ему нравилось, что этот холодный принц из рода Мраксов сейчас под ним плавится, извивается и издаёт жалобные, надломленные звуки — он ловил каждый судорожный всплеск бёдер, и это пьянило. Он отстранился лишь на секунду, поднялся выше, нависая над Оминисом, и длинные пряди его волос коснулись щёк Мракса, щекоча кожу и напоминая о том, кто здесь главный. — Смотри на меня, — прошептал Себастьян глубоким, властным голосом. — Я сказал, смотри на меня! Оминис всхлипнул, его глаза беспорядочно заметались под веками, а пальцы всё ещё сжимали жёсткие пряди волос Себастьяна, боясь отпустить эту единственную реальность в его ослепшем мире, и он послушно уставился невидящими глазами в ту сторону, откуда доносился голос.

***

Его бёдра больше не пытались отстраниться — напротив, он начал неосознанно подаваться вперёд. Себастьян, почувствовав это, сменил ритм; его пальцы внутри Оминиса задвигались быстрее, имитируя будущий толчок, и Мракс выгнулся дугой, впиваясь пальцами до белых костяшек в чужие плечи и натыкаясь на напряжённые, твёрдые мышцы. — Ты молодец, — выдохнул Себастьян ему прямо в ухо, ласково прикусывая мочку, от чего по спине побежали мурашки. — И ты очень тесный, маленький принц. Он провёл кончиком языка по ушной раковине; Оминис вздрогнул от этого вкрадчивого жеста, а потом услышал низкое, почти мурлыкающее: — Постарайся не сжиматься так сильно. Ты ведь не хочешь, чтобы мне было больно? В этих словах не чувствовалось просьбы — скорее напоминание о том, что теперь комфорт Себастьяна становится его главной заботой, и когда Сэллоу осторожно вынул пальцы, Оминис издал разочарованный, почти постыдный всхлип, потому что он был готов — впервые в жизни он жаждал отдать контроль, полностью и навсегда, не оставляя себе ни клочка сопротивления. Себастьян навис над ним, упираясь локтями в матрас. Жёсткие пряди его волос защекотали шею, создавая ощущение кокона, из которого нет выхода; он медленно прижался к подготовленному входу, и Оминис замер, перестав дышать, потому что каждая секунда этого ожидания растягивалась в вечность. — Расслабься, — прошептал Себастьян, касаясь своим носом его носа, и от этого близкого, интимного жеста у Оминиса перехватило дыхание. — Ты должен подчиниться. Он толкнулся — медленно, тягуче, неумолимо — и Оминис издал звук, который был чем-то средним между вскриком и молитвой. Пальцы судорожно вцепились в затылок Себастьяна, притягивая его ниже, потому что мир вокруг схлопнулся до одной единственной точки: он чувствовал, как Себастьян входит в него, сантиметр за сантиметром, забирая территорию, которая с этого момента принадлежала только ему. Внутренние стены Оминиса, которые он возводил годами, рушились под этим напором. Боль приносила острое, почти невыносимое удовольствие, что у него темнело в глазах — удовольствие от того, что он наконец-то найден и присвоен, ему больше не нужно прятаться за маской безразличия. Когда Себастьян вошёл полностью, он замер, давая им обоим осознать этот момент, и выдохнул, зарываясь лицом в изгиб шеи Оминиса: — Мерлин, Оминис, ты такой… ты невероятный в своей покорности. Он начал двигаться осторожно, но стоило Оминису обвить его бёдра своими ногами, прижимая ближе, как ритм изменился, и Себастьян сорвался, будто вся та жажда, которую он копил неделями, превратилась в неистовое желание доказать, что Оминис — часть его, его собственность, его смысл. Оминис тонул в ощущениях — каждый толчок отдавался в голове яркой вспышкой. Он чувствовал напряжение мышц Себастьяна, слышал его прерывистое дыхание и скрип старой кровати. Стыд, который жёг его в начале, полностью сгорел — осталось только это тягучее, тёмное единство, от которого хотелось кричать. — Сильнее… пожалуйста… — голос Оминиса был надломленным, хриплым, почти неузнаваемым. Себастьян перехватил его руки, прижимая ладони Оминиса к подушке и переплетая их пальцы в замок. Оминис чувствовал его власть, его силу и ту пугающую, всепоглощающую нежность, которая звучала в каждом звуке. — Как же я тебя обожаю, — шептал Себастьян между толчками и укусами. — Останься моим. Навсегда.

***

— Ну, заносчивый аристократ из тебя получается на пять с плюсом, — Себастьян снова повалился на подушку, утягивая Оминиса на себя так, чтобы тот оказался сверху. Оминис послушно оседлал его бедра. Он не видел Себастьяна, но его пальцы, упершиеся в широкие плечи, считывали каждое изменение. Кожа под ладонями казалась неестественно горячей, почти лихорадочной. Себастьян положил руки ему на бёдра, и Оминис вздрогнул, потому что ладони оказались огромными, пальцы — длинными и сильными, и они впились в мягкую кожу, фиксируя на месте. — Сэллоу, ты неисправим, — выдохнул Оминис, стараясь скрыть неведомо откуда взявшуюся дрожь в голосе. — Мы только что… боже, у тебя вообще есть предел? Он неосознанно начал ерзать, чувствуя под собой вновь наливающийся кровью член Себастьяна, и потёрся промежностью о его бедро. Волна нового, ещё более острого возбуждения прошила его насквозь, и он почувствовал, как Себастьян под ним напрягся, как его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. — Для тебя? Нет. Себастьян подался вперед, вгрызаясь зубами в грудь Оминиса, прямо над соском, от чего Мракс вскрикнул и выгнул спину, но Себастьян тут же зализал укус, превращая резкую боль в тягучую, томную негу. Руки на бёдрах Оминиса двигались ритмично, направляя каждое его движение, заставляя тереться сильнее. — К тому же, я всё еще хочу услышать, насколько тебе понравилась моя работа языком. — Мечтай, — ответил Оминис, очень стараясь сдержать тихий стон, но подлая «а» всё равно вышла протянутой, выдав его с головой. Он не видел лица Себастьяна, но чувствовал, как воздух вокруг него застывает, становясь густым и тяжёлым; он коснулся губами его носа, и кожа пахла не только привычной мятой, но и чем-то землистым, но Оминис отогнал эту мысль, потому что сейчас это не имело значения. — Но, возможно… я позволю тебе повторить, — прошептал он, окончательно теряя остатки гордости. — Для закрепления материала. Себастьян перехватил запястья Оминиса, прижимая их к его же груди, заставляя чувствовать собственное бешено колотящееся сердце. Длинные, жёсткие пряди его волос запутались в пальцах Мракса, когда тот попытался найти опору — они ощущались как холодные змеи, скользящие по его коже, но Оминису это почему-то до одури нравилось. Он чувствовал, как мир вокруг него плавится и теряет очертания, а сам он сидит на человеке, который казался ему сейчас выше и могущественнее всего, что он знал; Себастьян снова приник к его коже, кусая ключицу, помечая его, а потом поднялся к самому уху и прошептал: — Знаешь, я столько всего наговорил в этом письме… но главное забыл написать. — И что же? — спросил Оминис, судорожно подаваясь навстречу его губам, потому что уже не мог остановиться, не мог думать, не мог ничего, кроме как чувствовать. Он почувствовал, как длинные, жёсткие волосы Себастьяна обвились вокруг его предплечий, когда тот притянул его к своему лицу, и выдохнул прямо в губы тихо, почти беззвучно: — Tu meus es. Sanguis meus, silentium meum. Aeterna possessio mea. Слова на латыни ударили Оминиса в самую грудь, заставляя сердце пропустить удар, потому что он понял каждое из них; и это было страшно, и это было правильно, и это было единственное, что он хотел слышать. Оминис судорожно вздохнул, чувствуя, как этот голос, эти жёсткие волосы и этот холодный, чужой ритм сердца вытесняют всё, что он знал о Себастьяне Сэллоу. И последнее, что он запомнил, прежде чем забытье накрыло его с головой, — это ощущение абсолютной принадлежности тому, кто признавался ему в любви на языке мертвых.

***

Оминис проснулся от того, что мир вокруг него стал громким — не криком и не взрывом, а просто серией резких, бытовых звуков, которые ввинчивались в мозг как что-то острое и чужое: стук металла о металл, шуршание, приглушённый мат и отдалённый гул ветра за окном. Он резко сел и тут же пожалел об этом, потому что голову прошило такой острой болью, что перед глазами рассыпались зеленые, ядовитые искры, а к горлу подкатил кислый ком тошноты. Вчерашний день стоял в памяти рваным маревом: ледяной ужас в поместье, драка с Марволо, его тяжёлые руки на плечах и то мерзкое, липкое осознание, которое никак не хотело отпускать — брат его хотел, смотрел на него не как на родственника, а как на добычу. Бегство в Фелдкрофт было актом отчаяния, прыжком в пустоту, лишь бы подальше от этого вывернутого наизнанку «величия» Мраксов. Оминис замер, прислушиваясь к себе, и понял, что мышцы спины и поясницы тянет, словно он всю ночь провёл в неудобной позе, а между бёдер всё ещё горит чужое тепло — утренняя эрекция оказалась почти болезненной, мешала двигаться, и это было чертовски не вовремя, потому что в голове вспышками, как обрывки дурного сна, проносились кадры: жёсткие волосы, латынь, вкус табака и стальная хватка на запястьях. Tu meus es. — Боже… — выдохнул он, закрывая лицо ладонями, и почувствовал, как пальцы подрагивают. Теперь, в трезвом утреннем холоде, пазл начал складываться, и Оминис чувствовал себя осквернённым не физически, а ментально — потому что Марволо не просто «видел» его воспоминания через легилименцию, он пророс в них. Он стал тем самым «третьим», о котором Оминис кричал в истерике вчера вечером. Образ Себастьяна во сне — властный, жестокий, говорящий на языке их рода — никогда не был Себастьяном; это был Марволо, надевший чужую кожу, чтобы добраться до Оминиса даже в его мечтах, даже там, где он должен был быть в безопасности. Он попытался встать, путаясь в тяжёлом колючем одеяле, и каждый шорох ткани казался громом, а сам он чувствовал себя так, будто его выпотрошили, а потом набили обратно чем-то холодным и липким. Вчерашний стресс осел в костях свинцовой усталостью, и его преследовало ощущение, что Марволо всё ещё здесь, в этой комнате, наблюдает из тех углов, куда не достаёт магия палочки. С кухни снова донесся грохот, Оминис вздрогнул, и медленно, держась за стену, побрёл на звук. Его пошатывало от тошноты и странного, сосущего чувства внизу живота, а когда он дошёл до дверного проёма, в нос ударил запах горелого хлеба и дешёвого чая. — Да чтоб тебя! — раздался голос Себастьяна: настоящий, живой, суетливый и шумный. — Ты должна жарить, а не сжигать! Оминис замер, нащупав палочкой фигуру у плиты, и подумал с отчаянием: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, будь настоящим. — Ты слишком шумишь, — сказал он, прижимая ладонь ко лбу и чувствуя, как стояк начинает позорно пульсировать от одного только звука чужого голоса. — Зачем ты так шумишь? Сэллоу вздрогнул и резко обернулся: — Оминис! Мерлин, напугал. Доброе утро. Ты как? Выглядишь так, будто тебя пропустили через камнедробилку. Он шагнул ближе, протягивая руку, и Оминис инстинктивно дёрнулся назад, вжимаясь в дверной косяк, потому что ждал латыни, ждал mea, ждал той стальной хватки, от которой во сне его тело плавилось. Сейчас его разум кричал от ужаса, и он выставил руку вперёд, почти захлёбываясь паникой: — Не трогай меня. Пожалуйста. — Эй, солнце, это я, — Себастьян замер; в его голосе слышалось искреннее беспокойство. — Всё в порядке. Марволо здесь нет. Мы в Фелдкрофте, помнишь? Я… я просто пытался приготовить завтрак. Оминис не ответил, потому что контраст между этим мягким, обеспокоенным голосом и тем ледяным рокотом из сна был настолько резким, что реальность под ногами качнулась, а желудок, и без того скрученный тошнотой и стрессом, окончательно взбунтовался. Сочетание запаха гари, утреннего возбуждения, которое ощущалось как предательство, и панического страха перед собственным братом стало последней каплей. Он судорожно выдохнул, чувствуя, как к лицу приливает холодный пот, ноги подкосились, и он медленно начал оседать по косяку, закрывая рот ладонью. — Оминис! — Себастьян бросил лопатку, и та со звоном полетела на пол, но Мракс уже не мог ничего с собой сделать — его вывернуло прямо там, в старое медное ведро, которое Себастьян просто чудом успел подпихнуть в последний момент. Желудок был пуст, поэтому его лишь полоскало жёлчью под аккомпанемент надрывных, захлёбывающихся всхлипов, и каждое сокращение мышц отдавалось болью в паху, напоминая о том, кто вызвал эту реакцию. Когда приступ прошёл, Оминис остался сидеть на полу, уткнувшись лбом в холодный край ведра, и его трясло так сильно, что зубы стучали. Грязь была везде, не на одежде и не на коже — она была внутри, впиталась в костный мозг вместе с латынью брата. — Оминис… — Себастьян попытался коснуться его спины, но Оминис отпрянул, едва не перевернув ведро, и вжался в угол между буфетом и стеной. — Не смей! — голос сорвался на почти истеричный визг. — Не трогай меня! Он чувствовал себя запятнанным, преданным собственным телом и разумом, потому что каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел не Себастьяна — он видел Марволо. Это чудовищное, извращённое осознание того, что его собственный брат, его кровь, смотрел на него так, залез в его голову, выпотрошил его чувства и использовал их, чтобы прижать Оминиса к матрасу. — Он… он был в тебе, Себастьян! — закричал Оминис, и из глаз наконец хлынули слезы. — Он надел тебя на себя, как перчатку! И я… я, мерзкое ничтожество, я сидел на нём и… и мне было… Он не смог договорить, потому что его снова вывернуло — на этот раз просто судорожным, пустым воздухом. Себастьян стоял белый как полотно, и когда Оминис наконец перестал задыхаться, он упал на колени прямо в разлитую воду, не заботясь о том, что пол грязный и мокрый. — Посмотри на меня, — сказал он, и голос его дрожал. — Ради всего святого, Оминис, посмотри на меня. — Я не вижу! — закричал Оминис в ответ, срывая голос до хрипоты. — Я никогда не видел, и он это использовал! Я не знаю, как ты выглядишь, я знаю только, как ты чувствуешься! А ночью ты чувствовался как он! У него твои руки, Себастьян! У него твоё тело, только… Он начал судорожно скрести свои предплечья ногтями, будто пытался содрать верхний слой кожи вместе с чужими прикосновениями. — Это грязно, — выл он, захлёбываясь словами. — Это так чертовски грязно… Он мой брат, моя собственная кровь! Он должен был защищать меня от этой скверны, а он… он хочет меня. И я… я ответил ему. Моё тело ответило. Он вываливал на Себастьяна всё то скотство, которое Марволо провернул в его голове. Как чужая, тяжёлая челюсть впивалась в его шею, как длинные, мерзко-жёсткие волосы хлестали по лицу, как холодная кожа брата — не твоя, Себастьян, никогда не твоя — тёрлась о его бёдра, как латынь звучала приговором, а чужое, властное тело заполняло его, забирая право даже на собственные стоны. — Он был во мне, понимаешь? — Оминис вцепился ногтями в собственные плечи, почти раздирая мантию. — Я до сих пор чувствую его там… внутри… как будто он всё ещё не вышел. Как будто он пророс в меня этим проклятым mea! Это грязно, Себастьян, это смердит! Себастьян, не говоря ни слова, потянулся к его рукам, которыми тот судорожно сжимал горло, перехватил его ладонь — пальцы Оминиса были ледяными и скрюченными, как когти — и с силой, преодолевая сопротивление, прижал её к своей голове. — Трогай! — почти приказал он. — Волосы. Чувствуешь? Они мягкие и короткие. Никакой жесткости, Оминис. Это я. Оминис дёрнулся, его пальцы судорожно зарылись в каштановые пряди, сминая их, почти вырывая с корнем. Он искал ту жёсткость, тот холод, который преследовал его во сне, но под пальцами была только мягкая, живая теплота, и тогда Себастьян переместил его руку ниже, с силой прижав к своей груди. — Сердце, — сказал он. — Слышишь? Оно колотится как сумасшедшее. Оно боится, Оминис. Марволо ничего не боится, а я всегда боюсь. Я до смерти боюсь за тебя. Слушай этот ритм. Оминис всхлипнул, его вторая рука взметнулась вверх, и Себастьян сам подставил лицо. Мракс вцепился в него обеими руками, ногти глубоко впились в щёки Себастьяна, царапая кожу до крови, проходясь по векам, по губам, он действовал исступлённо, буквально пытался снять эту маску, содрать её, уверенный, что под ней всё равно окажется Марволо. Себастьян шипел от боли, когда ногти Оминиса прошлись по свежей царапине на скуле, но он замер, позволяя Оминису калечить себя, лишь бы тот убедился, лишь бы понял, что кости лица под пальцами другие, тоньше, моложе, живее. — Это ты… — выдохнул Оминис, и его пальцы, испачканные в крови Себастьяна, задрожали у него на губах. — Это правда ты? Его снова вывернуло — резко, жалко, прямо на колени Себастьяну, и он содрогался в рыданиях, чувствуя себя сточной канавой, в которую вылили всё безумие их рода, а возбуждение, которое так позорно мучило его минуту назад, теперь казалось физической опухолью, чем-то, что нужно вырезать вместе с плотью. — Я грязный, — выл он в плечо Себастьяну, пока тот прижимал его к себе, не обращая внимания на испачканную одежду и расцарапанное лицо. — Себастьян, он всё ещё там… я всё ещё чувствую его… внутри… Себастьян обхватил его лицо ладонями, заставляя слепой взгляд Оминиса смотреть прямо на него, чувствовать его дыхание, и сказал твёрдо, почти жёстко: — Послушай меня, Оминис Мракс. Слушай внимательно. Его там никогда не было. Слышишь? Никогда. — Нет, я помню, я… — Оминис попытался вырваться, но Себастьян только крепче сжал его лицо. — Это ложь! — почти крикнул он, пытаясь перебить шёпот Марволо в голове Оминиса. — Это всё легилименция и его больное воображение! На том балконе был я. Это я целовал тебя. Это мне ты шептал о любви, а не ему. В ванной, в спальне… в тебе был я. Только я, Оминис! Никто другой никогда не занимал это место и не займёт. Марволо очень хотел бы оказаться на моём месте, он жаждал этого настолько, что извратил твои воспоминания. Но не посмел войти в эту комнату на самом деле, он только нагадил в твоей голове. Себастьян прижался своим лбом к его лбу, и их слёзы смешивались, стекая по расцарапанным щекам. — Ничего из этого бреда не происходило, — сказал он уже тише, почти шёпотом. — Не было никакой латыни, Оминис. Не было жёстких волос. Были мы. Настоящие. Ты целовал Себастьяна Сэллоу, и только его. Он никогда не займёт моё место, как бы сильно ни пытался тебя напугать. Всегда был только я. Слышишь? Только я.