Скрытый Цветок

Ребенок по залету. Дни когда канао жила в своей биологической семье, все еще ясно отражалось в ее голове. Что поделать когда она даже не виновата в том что родители не успели сделать оборт и теперь она вынуждена жить под одной кришей с двумя родителями которые ненавидят друг друга и теперь ее тоже. Их лица она помнит но затуманено когда она ушла от них.. Она чётко помнила их голоса. Голос матери был тихим и ломким, будто звук, который вот-вот исчезнет. Он редко поднимался выше шёпота, но в этой сдержанности чувствовалась холодная усталость. Эти слова не ранили сразу - они оседали где-то внутри и оставались надолго. Голос отца был громким и тяжёлым, заполняющим всё пространство. Когда он говорил, дом словно сжимался, а стены отражали каждое слово. Его крик был резким и пугающим, в нём слышалась грубая, неуправляемая сила. Запах алкоголя сопровождал эти моменты, делая воздух в доме густым и невыносимым. Отец был роботящим а мать любила заниматься домашними обязностями, но у отца в бизнесе пошло банкровство и они потеряли все деньги и что бы отдать кредит они отдали все вещи, дом, машину, и т.д они смогли отложить деньги еще раньше и сняли уже довно забытий отель, и теперь они там жили ведь владелец умер спустя столько времени а сюда некто не приходил, поэтому они и пользовались этим, отец стал игроманом, каждые заработаные деньги он проигровал или же отдавал на алкоголь, мать еще сталаоась чем то помочь но видя что муж нечего не делает она отпустила руки и стала тоже выпивать, и они оба так и жили пока не родилась у них канао. В таких условиях и росла Канао - в ненависти, боли и постоянном страхе. Одним зимним вечером мать снова сорвалась на неё. Отец нашёл себе новую любовницу, и женщина, которой он когда-то клялся в верной любви, теперь срывала злость на их общей дочери. Несмотря на свои 31 год, она выглядела измождённой и старой - ей легко можно было дать 50, если не все 60. В её глазах давно не осталось ничего живого. За собственное уродство. За мужа-бабника. За разрушенную жизнь. За осевший, пропитый горос. Руки матери были тяжёлыми. Каждый удар сопровождался криком, в котором не было боли - только злоба и бессилие. Канао не плакала. Она давно поняла, что слёзы лишь злят ещё сильнее. Девочка молча сжималась, закрывая голову руками, стараясь стать как можно меньше, будто это могло спасти. Мама: Если бы не ты… шипела женщина, хватая её за волосы. Комната была холодной. В окне дрожал тусклый свет фонаря, а пол был ледяным даже сквозь тонкую одежду. Канао чувствовала, как тело немеет не только от боли, но и от холода. Её швырнули к стене, и она ударилась плечом, не издав ни звука. Поэтому каждый день она расплачивалась перед матерью за это. Этот вечер не был исключением: Мама: Ты тварь! Зачем я тебя только родила!? Ничтожество! Мусор! Сдохни! Маленькая Канао внимала этим словам, словно они были частью привычного фона. Слова всегда повторялись, как заезженная пластинка: тварь, мразь, ничтожество, мусор, дура, овца, долбоёбка… Имя Канао она слышала крайне редко - кажется, его дали лишь в роддоме, чтобы заполнить документы. С каждым ударом, с каждым криком она чувствовала, как что-то внутри медленно сжимается и становится твёрдым. Теплое детское чувство доверия и радости давно ушло, оставив только пустоту и ледяное отчуждение. Она научилась не реагировать, не смотреть, не дышать слишком громко - чтобы слова матери не могли дотронуться до неё сильнее. И всё же, несмотря на всю боль, была крошечная часть, которая хотела, чтобы её заметили, чтобы к ней хотя бы раз в жизни обратились без злобы. Но эта часть каждый раз топталась словами, а затем засыпала, чтобы пережить ещё один день. В тот вечер отец так и не вернулся домой. Как, впрочем, и во многие другие. Канао лежала на полу ещё долго после того, как крики стихли. В ушах звенело, дыхание сбивалось, а внутри было пусто. Не было ни обиды, ни ненависти - только глухое ощущение, что она здесь лишняя. Ненужная. Ошибка, которую забыли исправить. Почему же мать не сдала её в детдом? Причины были весьма веские. Отец Канао не мог уйти от жены, так как в случае развода ему пришлось бы платить алименты. А так он мог пропивать всё, что зарабатывал, и ему ничего за это не было кроме очередных криков жены. Именно Канао и удерживала его от побега. Уйти он не мог: тогда возникли бы проблемы с законом, а они ему были не нужны. Поэтому он продолжал терпеть ненавистную женщину, которая в его документах значилась как «жена». После очередной истерики женщина, казалось, окончательно сошла с ума. В одной футболке и шортах, швырнув дочери куртку, она вытолкнула Канао на улицу, в холодный зимний вечер. Снег попадал в глаза, таял на щеках и стёк по шее, но Канао почти не чувствовала холода. Слишком давно её тело привыкло к боли и страху. Она сидела на морозной земле, спина прижата к тёплой ещё от стене кирпичной кладки, а ноги были едва слышно окоченевшими. Каждое движение давалось с трудом, пальцы отказывались слушаться. Люди проходили мимо, но никто не замечал её. Прохожие спешили домой, к чаю, к теплу и уюту, и их безразличие сжимало грудь ещё сильнее, чем холод. Никто не поднимал взгляд, чтобы заметить маленькую фигуру, сгорбленную на снегу. Сердце Канао билось тихо, ровно, но внутри стоял какой-то тяжёлый гул. Она знала, что мать уже вернулась домой, закрыла дверь и, вероятно, смеялась над тем, что дочь замёрзла на улице. А отец? Его давно не было, как будто он существовал только на бумаге, в документах, и больше нигде. Девочка обхватила себя руками, прижимая к груди колени. Снег крошился между пальцев, таял, оставляя холодную воду на коже. Она закрыла глаза и пыталась представить, что её нет - что она растворилась в этом зимнем воздухе. Но где-то глубоко внутри осталась крошечная искра. Маленькая часть, которая шептала: «Ты должна выжить. Ты должна продержаться». Эта часть была тонкой, почти незаметной, но она держала Канао на месте. Её дыхание превращалось в лёгкий пар, который тут же рассеивался, и каждый выдох казался криком, который никто не услышит. Никто не придёт. Никто не спасёт. Но сидеть здесь, замёрзшей и одинокой, было чуть лучше, чем слышать очередной поток злости и ненависти матери. Канао заметила, что кто-то наблюдает за ней. Сначала она подумала, что это просто прохожие, но их взгляды были иными. Хмурые, пронзительные, будто они хотели причинить ей боль и забрать её к себе. Атмосфера вокруг внезапно стала тяжёлой и давящей, холодный снег словно утяжелял воздух. Девочка почувствовала дрожь не только от мороза, но и от страха, такие взгляды она видела в родителях. Нежный голос донёсся словно из другого мира - мягкий, почти цветочный, и в то же время такой близкий, что сердце Канао застучало быстрее. Она подняла голову, и перед ней предстала фигура девушки. Девушка была одета в тёплую зимнюю одежду, аккуратно застёгнутую, с лёгким блеском снега на плечах. Длинные тёмные волосы спадали по спине, а по бокам были закреплены розовыми заколками в виде бабочек с зелёными крыльями, которые слегка мерцали на свету, словно живые. Её глаза - удивительный розово-фиолетовый оттенок, казались волшебными, прозрачными и одновременно глубокими, как озёра под утренним солнцем. Казалось, она могла видеть всё, что скрыто в душе Канао, все страхи, боль и одиночество. Мягкая улыбка девушки была необычной, нежной, словно светила изнутри. Для Канао это было странно и непривычно: никто никогда не смотрел на неё так спокойно и тепло. Маленькая девочка моргала, не в силах отвести взгляд, и впервые за долгое время почувствовала, что кто-то действительно видит её, что кто-то заботится.

И тогда рядом появилась ещё одна девушка. Она была ниже,с темными волосами где на концах волос были покрыты фиолетовым цветом а так же волосы аккуратно собранными в пучок на затылке, и с строгим взглядом. Её глаза были тёмные, с плавными переходами в светло-фиолетовый цвет, глубокие и выразительные, с блеском, в котором читалась глубокие, с едва заметным блеском заботы и силы одновременно. Девушка подошла ближе, словно оценивая ситуацию, и мягко протянула руку к Канао.

Продолжение следует....