МоддиЧат/Санчез.
С самого детства он тянулся к нему, бегал хвостиком, наблюдал и повторял каждое движение. Родители считали это умилительным, такая трогательная детская привязанность. И правда, сложно было оторвать взгляд от того, с каким обожанием мальчишка смотрел на своего старшего товарища.
— Мо-о-оди-и! — разнеслось протяжное, полное боли, но больше похожее на жалобу, а не на крик. Голос принадлежал десятилетнему Санчезу. Велосипед, недавно подаренный на день рождения, валялся рядом, сверкая спицами в лучах заходящего солнца, а сам Санчез сидел на асфальте, разглядывая разбитые в кровь коленки.
Пятнадцатилетний Модди, девятиклассник с вечно задумчивым взглядом, бросил свой видавший виды велосипед прямо на газон. Он подошёл к Санчезу и, не говоря ни слова, присел на корточки, внимательно осматривая ссадины. На белой коже мальчика ярко алели свежие раны, но слёзы уже высохли. Санчез угрюмо шмыгнул носом и быстро стёр с ресниц остатки влаги. Он равнялся на Модди. А Модди никогда не плакал.
Санчез помнил тот случай, словно это было вчера. Ему тогда едва исполнилось семь, а другу – двенадцать. Модди, как всегда бесстрашный, полез на старую яблоню, но ветвь предательски хрустнула. Падение было тяжёлым. Уже через каких-то десять минут рука Модди распухла и приобрела пугающий синеватый оттенок, но на лице старшего не дрогнул ни один мускул. Ни слезинки, ни жалобы. Будто он всего лишь слегка ушиб локоть о дверной косяк, а не сломал кость. Тогда маленький Санчез, еле сдерживая подступившие к горлу слёзы от вида чужой руки, схватил Модди за здоровую руку и потащил к себе домой – к маме. Мама Модди, он уже твёрдо знал, была на работе, и в такие минуты его друг оставался совершенно один.
Модди, хмурясь, но не сопротивляясь, плёлся за мальчишкой, позволяя увести себя.
Всё продолжалось и в школе.Санчез ловил себя на том, что в коридорах, среди шумной толпы учеников, его взгляд невольно выискивает знакомую высокую фигуру. Он бродил по этажам, делая вид, что просто гуляет, но на самом деле сканировал пространство в поисках Модди. А когда находил – сердце радостно подпрыгивало. Он счастливо махал рукой, но подходить стеснялся. Просто знать, что тот рядом, было достаточно.
Модди часто помогал ему с учёбой. Особенно тяжело давалась ненавистная математика, Санчез от слова «совсем» не понимал эту науку. Вечно жаловался, закатывая глаза:
— Эта дура совсем нас не учит! А потом даёт самостоятельные, как будто мы маги!
Модди в ответ тихо посмеивался, прикрывая рот ладонью, и мягко говорил не выражаться. Хотя, разве это было плохое слово? Просто эмоции. На взгляд Санчеза, математика казалась то обманчиво лёгкой, то чудовищно сложной, но после объяснений Модди всё вставало на свои места. Хотя бы ненадолго.Но всё изменилось, когда Модди уехал.
Был тёплый день. Санчез, жуя сочное яблоко, сидел под старым деревом на заднем дворе и бездумно наблюдал за птицами, которые весело чирикали в ветвях. Было хорошо, спокойно. Но Модди почему-то притих. Нет, он всегда был тихим, но в этот раз тишина казалась какой-то напряжённой, густой, как перед грозой. Санчез скосил взгляд на друга, оторвался от шершавой коры и вопросительно уставился на него.
Модди тяжело вздохнул, прикусил нижнюю губу – так он делал всегда, когда собирался сказать что-то важное. Что-то, от чего внутри всё холодело.
— Санчез, ты же в курсе, что я поступаю в этом году? — спросил он очевидную вещь.
Санчез закатил глаза, мол, и что с того? Модди помолчал, собираясь с духом.— Я уезжаю в другой город. Через две недели.
В этот момент внутри Санчеза что-то оборвалось. Маленький, уютный мирок, который он строил годами, дал трещину. Яблоко, так и не доеденное, выпало из ослабевших пальцев и жалобно покатилось по траве. Всё стало неважно.
— В смысле? — голос сорвался. Санчез резко вскочил на ноги, нависая над сидящим другом. — Модди, скажи, что ты неудачно пошутил! Модди, ответь!
Модди лишь покачал головой, и этот жест был красноречивее любых слов.
— А как же я? — в горле встал ком, тот самый, что когда-то душил при виде сломанной руки Модди. Но сейчас это казалось таким пустяком. — Мы же друзья, Модди!
В янтарных глазах Санчеза блеснуло что-то обидное, прозрачное. Тонкие пальцы сжались в кулаки – то ли от злости, то ли от отчаяния, то ли от бессилия что-то изменить.
В тот день они разошлись молча. Так и пролетели две недели, в напряжённой тишине, в невысказанных словах, в попытках сделать вид, что ничего не происходит. А потом была встреча на вокзале.
Санчез стоял, сунув руки в карманы, и смотрел в сторону. В глазах всё ещё тлела обида, хотя на что? На судьбу? На Модди? Он всегда знал, что рано или поздно их дружба изменится, но не думал, что это будет так больно. По громкоговорителю объявили рейс. Модди подхватил сумку.
И тут Санчез не выдержал.
Он бросился вперёд, врезаясь в друга, обхватывая руками так крепко, будто это могло его удержать. Уткнулся носом в куртку, в знакомый запах, который скоро исчезнет.
— Пожалуйста, пожалуйста, — голос дрожал, срывался, ком в горле душил, — скажи, что будешь писать! Что не забудешь! Модди!
Он дорожил этой дружбой больше всего на свете. А что насчёт Модди?
Тот замер на секунду, потом мягко, но решительно высвободился из объятий. Посмотрел в глаза – спокойно, тепло, но как-то отстранённо.
— Обещаю.
Бросил на прощание и шагнул в вагон. Санчез долго стоял на перроне, вглядываясь вдаль, где поезд медленно таял в утреннем тумане. Холодный ветер трепал волосы, но он не замечал.
Модди писал. Редко, коротко, но писал. Рассказывал о новом городе, об учёбе, о том, как всё непривычно. Санчез перечитывал эти сообщения по сто раз, ловя каждое слово. Ему уже пятнадцать, он перешёл в девятый, тот самый класс, где когда-то учился Модди.А Модди больше не пишет.
Санчез ждал. Ждал так долго, что в какой-то момент просто перестал каждый день заходить в личный чат. Раньше он обновлял страницу по сто раз на дню, надеясь увидеть, как ненавистный статус «был очень давно» сменится на спасительное «в сети», да хотя бы на «был недавно». Но этого не происходило. Месяц, два, полгода... Тишина. И однажды Санчез просто перестал проверять. Больше не было смысла бередить душу. Он с головой ушёл в учёбу. Матушка, видя его состояние, наняла репетиторов – по математике, по русскому, по биологии с химией. Санчез вгрызался в знания так, будто от этого зависела его жизнь. И вот, спустя два года, в руках у него красный аттестат, а экзамены сданы на девяносто и сто баллов. Можно было выдохнуть. Можно было гордиться собой. Но Модди так и не написал. Санчез тоже уехал в другой город, поступать в университет. Пока ехал в поезде, смотрел в окно на мелькающие берёзы и поля и вдруг поймал себя на мысли, что понятия не имеет, где именно учился Модди. Тот ни разу не назвал город. Может, боялся, что Санчез приедет? А может, просто не считал нужным говорить. Впрочем, сейчас это уже неважно. Трое суток в поезде, потом съём квартиры, разбор вещей по полкам – новая жизнь потихоньку обустраивалась. За окном шумел незнакомый город, пахло пылью и асфальтом после недавнего дождя. Сегодня тридцать первое августа. Санчез машинально глянул на календарь в телефоне. Модди перестал писать двадцать седьмого июля. Два года назад. Ровно два года тишины. Завтра первый день в новом университете. Может, получится поладить с другими такими же зелёными первокурсниками. Наверное, стоит попробовать начать всё с чистого листа. Утром Санчез во второй раз в жизни ступил на территорию университета, во второй раз зашёл в главное здание, и впервые переступил порог своей первой аудитории. Она оказалась просторной, залитой светом из высоких окон. Пахло мелом и свежестью. Народ толпился группами – кто-то уже успел перезнакомиться, кто-то держался особняком. Санчез сел с краю, окинул взглядом аудиторию. Кое-кто сидел в одиночестве, видимо, тоже без друзей поступил. Интересно, Модди в свой первый день так же чувствовал себя одиноко? Санчез одёрнул себя: неважно. Хватит о нём думать. Началась первая пара. Дверь распахнулась, и в аудиторию вошёл высокий мужчина. С бородой – наверняка колючей, в белом... Это что-то вроде халата? Ах да, Санчез же поступил на медицинский. Точно, форма у преподавателей соответствующая. Мужчина подошёл к кафедре, повернулся к огромной доске, взял мел. И уверенной рукой вывел красивыми буквами: МоддиЧат. У Санчеза оборвалось сердце. Он замер, вцепившись пальцами в край парты. МоддиЧат? Может, просто одноимец? Или совпадение? Мало ли в мире людей с таким именем. Не может быть, что это он. Не может. — Здравствуйте, — раздался низкий, чуть хрипловатый голос. — Меня зовут МоддиЧат. Я ваш куратор на этот и, возможно, последующие годы обучения на медицинском. Голос был глубже, чем раньше, взрослее, но... Но до боли, до дрожи в коленях знакомый для одного-единственного человека в этой аудитории. Начался ознакомительный этап. Каждый по очереди вставал и называл своё имя. Санчез сидел как на иголках, почти не слыша, что говорят другие. Очередь неумолимо приближалась. Он поднялся, одёрнул рубашку, поправил свои белые, выгоревшие на солнце волосы. Коротко, почти шёпотом, назвал имя. Совсем не похоже на него – обычно он говорил громче, увереннее. Но сейчас язык прилип к гортани. На лице «Модди» мелькнуло удивление. Всего на секунду, но Санчез успел это заметить. Пара подошла к концу. Студенты зашумели, засобирались, кто-то спрашивал дорогу к следующим аудиториям, кто-то уже обсуждал планы на вечер. Санчез вышел последним, медленно бредя к двери. И вдруг за спиной раздалось: — Останьтесь, Санчез. Он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Медленно развернулся. Перед его затылком с лёгким стуком захлопнулась дверь – видимо, кто-то из студентов прикрыл её, уходя.Они остались вдвоём.
Модди стоял у кафедры, опустив глаза. Кажется, ему было стыдно смотреть на Санчеза. А Санчез, наоборот, шагнул вперёд. Уверенно, твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Санч... — начал Модди, но его перебили. — Почему ты перестал мне писать? — голос Санчеза звучал тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось эхом. — Я ждал. Модди поднял глаза. И встретил взгляд, полный такой боли, такой давней, застарелой обиды, что ему показалось – ещё секунда, и он утонет в этих янтарных глазах. — Четыре года, — голос Санчеза сорвался, набрал высоту. — Четыре года я тебя ждал! Каждый день! Каждую ночь! Я думал, что с тобой случилось что-то ужасное! Я с ума сходил, Модди! Почему?! Он уже не говорил, он кричал. Кричал всю ту боль, что копилась годами, все те вопросы, что остались без ответов, все те слёзы, что он так и не пролил тогда, на вокзале.Модди молчал. Стоял, опустив голову, и молчал.
Санчез тоже замолчал. Просто смотрел. Сверлил взглядом, будто пытался прожечь дыру, будто пытался понять – как? Как можно было так поступить? Модди покачнулся, когда его внезапно, резко, до хруста в рёбрах обняли. — Ты мне обещал, — голос Санчеза теперь звучал глухо, в плечо, и что-то мокрое капало на чужую рубашку. — Сука, ты мне обещал! Белые длинные волосы рассыпались по чужому плечу, и Модди, помедлив секунду, осторожно, бережно обнял его в ответ. Они проговорили тогда несколько часов, оказывается, в первый день поставили одну пару только с куратором. Сидели в пустой аудитории, потом переместились в коридор, потом на лавочку во дворе. Санчез высказал всё – каждую мелочь, каждую обиду, каждую бессонную ночь. А Модди слушал и опровергал его мысли. Оказывается, у него украли телефон. Старый, потрёпанный, но с единственной сим-картой, к которой был привязан аккаунт. Все данные, все контакты, вся переписка – всё исчезло в один момент. А номер Санчеза он помнил только на том телефоне. В записной книжке, оставшейся дома, были лишь какие-то старые, неактуальные контакты. — Я искал тебя, — тихо сказал Модди, глядя куда-то в сторону. — Через соцсети пытался найти, но ты сменил аватарку, никнейм... Я не узнал. Санчез слушал и чувствовал, как обида потихоньку отпускает. Сменяется чем-то тёплым, горьковатым, похожим на облегчение. Он жив. Он жив и он здесь. И он искал. — Больше никогда, — Санчез сжал его руку, глядя прямо в глаза. — Слышишь? Никогда не пропадай так больше. Модди улыбнулся уголками губ — той самой тихой улыбкой, которую Санчез помнил с детства. — Обещаю. Так прошли месяцы. В смехе, в дурачестве, в тех самых моментах, когда никто не видит, а в груди разливается что-то тёплое и особенное. Такого Санчез не испытывал ни к кому: ни к Секби, ни к Джасту, ни к Алфедову, с которыми когда-то делил парту и перемены. Это было другое. Глубже. Страшнее и прекраснее одновременно. И вот настал день зачёта. Как же не повезло Саше – именно математику вёл Модди! Ту самую, ненавистную математику, которую Санчез когда-то сдал на девяносто баллов, хоть и подозревал, что без помощи высших сил там не обошлось. Но сейчас, глядя на список фамилий у двери аудитории, внутри всё холодело. Очередь неумолимо приближалась. Санчез на ватных ногах зашёл в кабинет, состроил самые жалобные глазки, на которые только был способен, быстро проскользнул к столу Модди и заныл: — Мо-о-оди-и... — протянул он точно так же, как в детстве, когда разбивал коленки. — Давай ты мне автоматом поставишь? Ну пожалуйста! Я всего одну пару пропустил! — белые волосы не поспевали за тем, как быстро Санчез вертел головой, пытаясь выглядеть максимально убедительно. — По дружбе... А? Модди, даже не поднимая глаз от ведомости, сухо отказал. Тогда Санчез решился на крайние меры. От одной только мысли об этом в груди всё затрепетало, а бледные щёки тронул лёгкий румянец. Не зря за Сашей бегали толпы девчонок с других факультетов – он был обаятельным, милым, смешным, высоким, довольно умным и, чего уж скрывать, красивым. Санчез наклонился ближе к уху Модди и тихо, почти неслышно, предложил другой вариант сдачи зачёта. И... Он отказа... Стоп. Согласился? По спине пробежал быстрый холодок страха, сменившийся жаром. Модди велел подождать в коридоре, потом они поедут к нему. Санчез ждал. Прислонившись к стене, он смотрел, как мимо проходят последние студенты, как гаснет свет в соседних аудиториях. Наконец дверь открылась. Модди вышел, запер кабинет и коротко бросил:— Идём.
Санчез шёл за ним, как заворожённый.
Поездка была как в тумане – мелькали огни, достопримечательности, лица в машинах. Они зашли в лифт, поднялись на нужный этаж, Модди открыл дверь. И даже не успел провернуть ключ во втором замке, как Санчез утянул его в поцелуй. Сначала детский, невинный, почти робкий, но очень быстро сменивший настрой на куда более взрослый. Странно было целоваться с другом детства, с которым знаком одиннадцать лет. Странно и до дрожи правильно. Они сбросили обувь прямо в прихожей, не в силах оторваться друг от друга. Модди повёл Санчеза в спальню, уже знакомую по прошлым визитам, толкнул на мягкую кровать. Белые волосы красиво раскинулись по постели, обрамляя раскрасневшееся лицо. Модди навис сверху, разглядывая эту картину. Руки принялись расстёгивать красную рубашку с широкими рукавами – у Санчеза точно было пристрастие к этому цвету. Под ней открылась бледная, чистая кожа, без единого изъяна, гладкая, как фарфор. Губы Модди спустились на шею целовать, почти не оставляя следов, бережно, будто боясь испортить эту красоту. Он нежно касался ключицы, линии подбородка, кадыка, изредка проводя языком. Санчез выдыхал прерывисто, часто. Губы двинулись ниже, на грудь, которая то и дело вздымалась от учащённого дыхания. А шершавые пальцы Модди тем временем взялись за брюки, аккуратно, но настойчиво стаскивая их. Санчез был раскрепощённым, отдавался моменту полностью, без остатка. Губы припухли от поцелуев, ноги инстинктивно свелись вместе, волосы сияющим нимбом разметались по подушке, а руки... Руки стыдливо закрыли глаза, словно он мог спрятаться от этого взгляда.Модди нравился этот вид. Очень.
— Мо-о-оди-и, — капризно протянул Санчез, как в детстве, когда требовал внимания. — Хватит томить! Модди тихо усмехнулся. Тёплые ладони легли на колени Санчеза – на те самые, где с детства остались лёгкие шрамы от падения с велосипеда. Он медленно развёл их в стороны, а затем, чуть помедлив, резко поднял вверх, заставляя Санчеза ахнуть и распахнуть глаза. Модди склонился ниже, целуя внутреннюю сторону бедра, спускаясь всё ближе к сокровенному месту. Язык широко коснулся колечка мышц, и Санчез вцепился руками в его волосы. — Нет... Нет, Модди! Это же... — голос сорвался на протяжный стон, когда язык толкнулся внутрь, раздвигая тугие стенки. Санчез вцепился в простыню, выгибаясь в спине, кусая губу до боли. Глаза закатились, тихие вздохи срывались с гул, перемежаясь с всхлипами. А в какой-то момент голос и вовсе взлетел на высокие ноты, и живот оказался испачкан белесой жидкостью. По телу разлилось жаркое, расслабляющее тепло. Пальцы на ногах судорожно сжались, колени инстинктивно свелись вместе. Модди отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Он смотрел на Санчеза, такого открытого, такого уязвимого, такого своего.. и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Он поглаживал его по волосам, давая прийти в себя. Долго ждать не пришлось – минута, другая, и Санчез уже приподнялся на локтях, оглядывая Модди затуманенным взглядом. А через пару мгновений он уже стоял на коленях, с головкой члена во рту. Санчез никогда в жизни не делал ничего подобного. Движения были неуверенными, но старательными. Модди направлял его, нежно перебирая белоснежные пряди, поглаживая, подбадривая. Санчез брал глубже, учился пропускать член в горло, не давясь. В комнате стояли влажные, пошлые звуки, от которых кровь быстрее бежала по венам. Минут через пятнадцать Санчез ощутил, как член дёрнулся, и горячее семя излилось прямо в глотку. Он недовольно промычал, но проглотил, а после с пошлым чмоком отстранился, вытирая губы. — Поставите зачёт, мистер Модди? — голос охрип, но в глазах плясали лукавые искорки. Санчез улыбнулся, стирая с уголка губ белую каплю. Модди посмотрел на него сверху вниз, с лёгкой усмешкой. — Я подумаю. — Эй! — возмутился Санчез, толкая его в колено. — Так нечестно!
