Мальчик из Милана.

Вздох, вздор, треск. Треск льда, треск в расшатанной розетке, треск в ушах по ночам. Судорога. Судорожное дрожание в пальцах, слабое, едва ли значимое в масштабах жизни, совсем безразличное до масштабов вселенной, чересчур преувеличенное воспалённым сознанием. Дышать. Тяжело, словно утюг вдавливают в грудь, оставляя алый дымящийся ожог на распаренной коже, запах сладковато-гнилостный, жжёной плоти. Но утюга нет, и рёбра не горят — это он сам. Он сам вжимается в матрас. Длинные пальцы скользят по собственной груди, но не в приятной истоме, а в болезненном удушье. Находят одну пуговицу, две, три, четыре. Четыре. Четыре с половиной, нитку зажевало. Он ковыряет усердно, словно от этого зависит его жизнь. А может, в моменте это и вправду так. Четыре с половиной. Четыре с половиной оборота. Невозможно, страшно, прекрасно. Он злится, не может стерпеть, выдергивает. Рвёт пуговицы не от нетерпения — от звериной тревоги. Ткань жалобным лоскутом сползает на локти. Подрывается. Встаёт, идти сложнее, чем было с утра скользить; идти сложнее, но легче, чем не смотреть. На шею, на тонкие ключицы, на адамово яблоко, на неуловимую рябь позвонков, едва различимых в редких поворотах головы, которые он ловил с неприемлемой жадностью. Он уже не видит. Слепец, в глазах темно. Давление? Если только общественное, ах, если бы оно упало. Паника? Острая, перо росчерком под ребром. Кисти находят ручку. Форточка. Воздух. Жадный вдох. Прислоняется. Прислоняется чем? Лбом. Об стекло, холодное, утешающее. Пульс падает, дышать легче, мысли — о мелочах. Мелочах, то есть нецелостных, нецелостных — значит, деталях. Деталей много. Сыплются осколками пазлов по клубку мыслей, из клубка плетут верёвку, затянуть бы её на шее. Сползает вниз. Вниз — значит на пол. Пол холодный. Хорошо, очень хорошо. Волосы распластались. Тёмные локоны обрамляли плечи. Не хрупкий, раненый. Раненый беспорядком мыслей, вытягивает ноги. Вздох, вздор, треск. Треск льда, когда лезвие рассекало поверхность в дорожке шагов, дорожке, но не белой, шагов, но не по тверди. Шагов на грани вселенной, взглядов на грани интима, смеха на грани сознания, треск как раскат грома. И лишь одна деталь — глаза. Глаза — это те, которые зеркало души. Это те, которые всегда по пятам, это те, которые щурятся в свете софитов, это те, которые кристально-голубые, те распухшие, те любимые. Любимые. Дьявольская деталь — эти ангельские глаза. Падение, не страшное. Страха не хватило. Падение, не больное. Боль отступила. Падение перед ним на колени. Поцелуи в пальцы, костяшки, на ребре ладони, на тыле поцелуи. Тепло. Сначала на скулах, поднимает лицо. Смотрит... о дьявол... Тепло везде, глотком горячего чая тепло идёт по телу, непорочное и такое ускользающее. Не признание. Исповедь. Скользят, скользят по коже, закрывают глаза, стирают хрустальные капли солёных горьких слёз. Холодно. Сначала сквозь прищур, потом распахнул. Один. Сжимает. Сжимает — значит что-то, значит стаканчик в руке. Кипяток, настоящий, шпарит, кожа краснеет. Кофе, запах сводит, сводит с ума, сладкий, у самой кожи, туда, где тоже, тоже поцелуй... нет... не то. Сводит желудок, а глаз он не сводит. Смех слышит, их видит, видит, а за грудиной колет. Дьявольская деталь — эта ангельская улыбка. Стук. В дверь. Ночью? Ночью. Кто? Он. Подрывается. Встаёт. Чувствует ноги, себя не чувствует. Руки не дрожат. Тянет, тянет ручку, и внутри тоже тянет. Приятно, сладко, в предвкушении, в трепете. Он думал, что дьявола в деталях вычислит по рогам, но только понял, что никогда не врут лишь глаза, глаза — те, что небесно-голубые. А ещё руки, руки — те, что защёлкнули замок. А закрыл? Закрыл плечом, не сводя глаз. Преследующих его по пятам, преследующих во снах, в кошмарах и наяву. Сказал... что? Что сказал? Что он, чёрт возьми, сказал?!.. Не знает. Не слышал, не слушал. Одурманен. Его взгляд один, и он ранен. Кусает губы, кровь на вкус как негрони. Бесконечность на грани. Руки тянутся в грудь, распарывают перочинным ножом, побивают рёбра, ломая кости, крошат в детский калейдоскоп пыль, раздвигают плоть, хватают за сердце... а нет, показалось. Не в грудь и не распарывают, не крошат и не раздвигают, и даже не хватают. Тянутся выше, к лицу, ведут пальцем по скуле. Стирают слезу. Когда заплакал? Снова заплакал. Снова — значит опять. Заплакал — значит стыдно. — Прости. — Не злюсь. Поцелуй, впервые так, впервые на его кожу, впервые так жарко. Осторожный, почти робкий. Снова дышит. Не успевает, он сам кладет руку на кисть, на изящную. Поднимает не с колен, а к груди, кладет. Сердце бьётся ровно. Дрожь снова пробивает рябью. Губы. Мягкие, теплые. Давят, язык мокрый во рту. Разжимается тело, пружина, страх. Жаден до ласки, до его, до взгляда. До Ильи. Смеётся прямо в губы. Над ним? Да. Жестоко? Нет, ласково. Нежно до безобразной боли, нежно расстёгивает оставшиеся пуговицы. Светловолосая макушка исчезает в изгибе плеч, светлые локоны приятно дразнятся, когда влажный поцелуй падает куда-то под ухо у челюсти, когда собственные пальцы сжимают сильные плечи, когда, о дьявол, его дьявол россыпью спускается ниже. Дубовые мышцы расслабляются под напором. Клубок расправляется под игривостью драконьих когтей. Мысли наконец-то до страшного чёткие, до страшного неправильные, но цельные. Илья. Вот о чём он думал: Илья Малинин. Илья. И-л-ь-я. Илюшка. Лопатки целуются с шёлковой белёсой простынёй, а тело сверху. Тело то родное и любимое, тело то — Илья, не безликий поток слов, а его. Его дьявол, его искушение, его порок. Руки Ильи юркие, он сам вообще весь юркий. Юркий и красивый. — Илюша... — стон надломленный, гортанный. Холодные пальцы скользят по затвердевшим соскам, пока его, его Илюша, с влажным причмокиванием касается ключиц, лаская твёрдую грудь, которая вздымается. Вверх-вниз, вверх-вниз. А руки не так, руки только вверх, с дрожью проскользнули по плечам, вдоль родимого пятна, вверх до копны светлых, как стог сена, волос. Сжимал их. Не специально, инстинктивно. Запрокинув голову назад, выгнулся в сильной спине, прильнул грудь к груди, потянул вверх за локон и прильнул к губам, чувствуя, как уверенные, совсем не дрожащие руки расстёгивают ловким движением ремень. Стонет прямо в поцелуй. Внизу тесно, до болезненного твёрдый член ноет от тоски, когда пальцы американца тянут в этот раз ширинку, в этот раз вниз. Исключительно вниз, вниз и брюки. Холод. Зябкий, покрывает бёдра мурашками, или это Илья? Илье можно. Илье, вообще-то, всё можно. Можно нежно целовать чувствительную кожу прямо у боксеров, можно сжимать его бёдра, наконец избавляя от нижнего белья. Длинные пальцы скользят по груди в приятной истоме. Длинные пальцы раздвигают колени в стороны, нежно коснувшись там. Там, где даже думать стыдно. Холодно от смазки. Палец, два, он теряется, не замечает, смотрит не вниз, смотрит на Илью. На сосредоточенно сжатые губы, на нахмуренные бровки. Тянет на себя его футболку, снимает через голову, захлебываясь в вскрике, когда подушечки фаланг нащупали что-то, что-то очень приятное, до искр в глазах. Сначала он замирает, внимательно смотрит в лицо, а потом ещё раз делает так, и ещё, и ещё. Руки дрожат, ноги дрожат, да он весь — один большой осиновый лист, насаженный на пальцы бога квадов. Он чувствует, как Илья навалился сверху, как язык скользит по шее, пока с влажным позорным хлюпом не оставляет его пустым, метафорически и физически. Он взвывает, взвывает от нужды, но горе переходит в тихий скулёж, когда он возится с ширинкой; небольшая светлая линия волос уходит под боксеры, которые показались после расстёгивания ширинки. Американец спешно, сумбурно стягивает джинсы, нависая над ним. Он настолько близко, что Петя позволяет себе ткнуться носом в изгиб шеи, глубоко вдыхая, и обнимает его, ухватив за сильную спину. Не смотрит вниз — тогда станет страшно. Не слушает — тогда станет стыдно. Не говорит — тогда будет совсем паршиво. Только чувствует влажную головку, скользнувшую по упругому бедру. Руки, что поддерживали за ноги, чтоб твёрдое свидетельство взаимности прижалось к влажной пульсирующей дырочке, с мягким давлением проскальзывая внутрь. — Илья! — раздаётся надломленный слезливый голос, пальцы на ногах поджимаются, он оставляет на светлой коже красные линии царапин от ногтей, чувствуя, как изнутри распирает болезненная, чужеродная полнота. — Илья... Всхлипывает он. Одна из рук Малинина ложится под его затылок, когда он нежно целует его в губы, ловит слёзы и всхлипы, и лишь через мучительные несколько минут, когда судорожно сжавший его в себе от боли Петя расслабляется, он начинает медленные неторопливые фрикции, а вместе с тем лениво, едва касаясь, поглаживает член Гуменника, осыпая каким-то дурманящим бормотанием на английском. Боль уходит, остаётся лишь непривычный дискомфорт. Он свыкается, позволяет себе перестать заниматься членовредительством со спиной Малинина. Дышит реже, тяжелее, правильнее, глаза высыхают, слёзы не текут. И сначала едва заметно, но он начинает ощущать тепло внизу живота, лёгкие искры, словно Илья отчаянно пытается зажечь спичку о коробок, но та выдаёт лишь крупицы огня. Поднимает взгляд на лицо, лицо, искажённое адской выдержкой, выдержкой не сорваться. И тут резко, как вспышка, всхлипом вырывается крик незамутнённого удовольствия — как тогда, пальцами, но ярче. Ярче тысячи солнц, а душа в этот момент была темнее тысячи лун, но ничто не имело значения, кроме этих ритмичных толчков, которые стали усиливаться, найдя цель. Он выгибается в спине и жмётся, жмётся. Больше. Он хочет Малинина всего, без остатка, он уже давно продал душу дьяволу. Кровать жалобно скрипнула. Лишь на миг американец допустил заминку, а после задвигался с удвоенным усердием, гораздо большим, чем прилагал для квад-акселя. Гуменник тянется вниз руками, но он ловко их опережает, занося над головой и вжимая в подушку за запястья. — Без рук. - отдаёт короткий, но чёткий и весьма недвусмысленный приказ он, отчего Петя был вынужден вновь взреветь, пока пламя от спички не брызнуло искрой на лужу керосина, вынуждая его запылать. — Илья! - он тисками сжал его внутри. Сильно, хорошо, ох, как же хорошо. На миг сознание помутнело, глаза накрыло чёрной пеленой от звериного желания сорваться в бешенство, но блондин вынуждает себя выскользнуть из послеоргазменного жара, смотря на разбрызганное семя на напряжённом прессе Гуменника. Илья наваливается сверху, находя его губы в очередных поцелуях, и сжимает собственный, ещё твёрдый член рукой. Движения выходят рваными, беспорядочными. Петя восстанавливает дыхание, в какой-то момент просто ощущая, как до груди долетают горячие капли. А завтра будет самолёт, и Ильи больше не будет, но то, что уже было, у него никогда не отнять. Они оставят то, что было, в тайне. Петя вернётся, и никто не узнает о его мальчике из Милана.