Сладкий яд

— Елизавета! Голос отца разрывает мирную тишину особняка, словно раскат грома в поле. Лиза закатывает глаза, не отрываясь от экрана ноутбука. Она сидит в гостиной, поджав под себя ноги, на том самом диване, который мама выбирала три месяца, пока не случился инсульт у дизайнера. Вокруг — идеальный порядок, дорогой минимализм, панорамные окна в сад. Скука смертная. — Я в гостиной! — кричит она в ответ, даже не повышая особо голоса — знает, что отец все равно услышит. У него слух, как у зверя. Зона постаралась. Шаги. Тяжелые, уверенные. Через полминуты в проеме двери появляется он — Павел Вершинин. Высокий, статный, русые волосы с едва заметной проседью на висках, темно-зеленые глаза, которые в молодости сводили с ума полгорода, а теперь сводят с ума партнеров по бизнесу на переговорах. Улыбка у него — отдельное оружие. Обворожительная, теплая, располагающая. Сейчас, правда, он не улыбается. — Ты опять в этом кресле сидишь? — вместо приветствия говорит он. — У тебя спина не железная. — У меня спина вообще-то стальная, — Лиза захлопывает ноутбук, но не потому что услышала отца, а потому что на экране как раз открыта была страничка с довольно специфичным заказом. Папе это видеть не надо. — Пап, чего ты хочешь? Паша проходит в комнату, садится в кресло напротив. Смотрит на дочь внимательно, изучающе. Этот взгляд она знает с детства — так он смотрит перед серьезным разговором. — Я нашел для тебя вариант, — говорит он без предисловий. — Компания «СтройИнвест». Хороший, крепкий бизнес. Знакомые ребята, давно работают, ищут молодого финансиста в команду. Стажировка, потом, если понравится — полноценная должность. Лиза вздыхает. Длинно, протяжно, со вкусом. — Па-ап... — Не папкай. — Он поднимает руку, останавливая ее протесты. — Я знаю, что ты учишься. Я знаю, что у тебя есть... — он делает пауду, подбирая слово, — свои интересы. Но бизнес — это стабильность. Это будущее. Ты не можешь всю жизнь полагаться на... — На что? — Лиза приподнимает бровь. Голос становится чуть холоднее. — На способности, которые я не просила? На то, что во мне течет благодаря твоим похождениям по Чернобылю? Паша дергается. Тема Зоны — всегда болезненная. Он до сих пор винит себя за то, что передал ей это. За то, что не смог защитить. — Лиз, — говорит он мягче, — я просто хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь. Работа, карьера, семья. Чтобы ты не ввязывалась ни во что опасное. — А кто сказал, что я ввязываюсь? — Лиза смотрит на него невинными глазами. Те самые глаза, которыми она умеет обманывать кого угодно. Кроме отца, кажется. — Я тебя знаю, — коротко отвечает Паша. — Ты моя дочь. Я чую, когда ты что-то затеваешь. Лиза молчит. В чем-то он прав, конечно. Но отдавать ему все карты? Ни за что. — Слушай, — она решает сменить тактику, — если уж ты так хочешь запихнуть меня в бизнес, может, я сама выберу куда? Паша оживляется. В глазах мелькает надежда — он даже не скрывает. — Варианты есть? — Ну... — Лиза тянет время, крутит в пальцах телефон. И тут вспоминает. Тот самый тип на лестнице. Его пальцы на своем горле. Его шепот. Она прочитала про него ночью, когда не могла уснуть, когда синяки на запястьях еще горели, а в голове крутилось одно и то же. — Например, Костенко. Александр Костенко. У него вроде бизнес за МКАДом, сеть автосалонов или что-то такое. Читала на днях. Паша дергается. Резко. Судорожно. Будто его ударили током. Лицо меняется в одну секунду — исчезает тепло, исчезает отеческая забота, остается только что-то темное, древнее, опасное. Руки сжимаются в кулаки. Челюсть каменеет. Лиза замирает. Она ожидала реакции. Но не такой. — Пап? — осторожно зовет она. Паша молчит. Долго. Слишком долго. Смотрит в одну точку, сквозь нее, сквозь стену, сквозь время. Туда, в 2004-й. Туда, в Чернобыль. Туда, где все пошло не так. — Пап, ты чего? Он переводит на нее взгляд. И в этих глазах — боль. Старая, незаживающая, которую он носил в себе почти двадцать лет. — Откуда ты знаешь эту фамилию? — голос хриплый, чужой. Лиза вдруг понимает, что сейчас нельзя врать. Совсем нельзя. Но и правду говорить страшно. Потому что правда — это спарринг, это лестница, это его пальцы на ее горле и шепот, от которого до сих пор мурашки. — Случайно увидела в интернете, — говорит она максимально нейтрально. — А что? Ты его знаешь? Паша встает. Подходит к окну. Стоит спиной, но Лиза видит, как напряжены плечи, как сжаты кулаки. — Знаю, — говорит он тихо. — Его отца знаю. Тишина повисает в комнате тяжелая, как бетонная плита. Лиза смотрит на отца и впервые в жизни видит в его спине не защиту, а уязвимость. Он боится. Ее отец, который прошел Зону, который вернулся из прошлого, который сломал время к чертям — он боится одной только фамилии. — Пап... — Не смей, — оборачивается он резко. — Не смей даже близко к ним подходить. Слышишь? Костенко — это не просто фамилия. Это... Он замолкает. Не договаривает. — Что? — Лиза встает с дивана. Внутри закипает что-то — не страх, не злость, а тот самый зов Зоны, который она училась контролировать. — Что они сделали? Паша смотрит на нее долго. Очень долго. А потом говорит то, что Лиза запомнит на всю жизнь: — Они ничего не делали. Это мы сделали. И расплачиваться теперь вам. Лиза чувствует, как внутри что-то обрывается. И одновременно — завязывается тугим узлом. Костенко. Саша. Зона. Долг. Все это теперь связано. И ниточка тянется прямо к ней. Тем временем в другом конце города — там, где особняки не прячутся за заборами, а наоборот, выставляют напоказ свою мощь, — в подвале, оборудованном под профессиональный спортзал, Саша Костенко вымещал злость на боксерской груше. Удары. Еще. Еще. Ритмично, тяжело, с глухим хрустом костяшек о кожу. Груша раскачивалась, как живая, цепь под потолком жалобно скрипела, но Саша не останавливался. Пот заливал глаза, майка прилипла к спине, дыхание сбивалось, но он продолжал вколачивать в бездушный мешок всю ту ярость, что кипела внутри вторые сутки. Он не мог выкинуть её из головы. Эту светлую копну волос. Эти спокойные, холодные глаза. Этот голос — низкий, с хрипотцой, режущий без ножа. «Рискни. Только потом не плачь, когда поймешь, что это ты из-под меня встать не сможешь». Саша зарядил по груше с такой силой, что цепь не выдержала — груша дернулась и слетела с крепления, покатившись по матам. — Твою мать, — выдохнул он, уперевшись руками в колени. — Нервный какой. Голос отца раздался со стороны входа — тихий, спокойный, с той особенной интонацией, от которой у нормальных людей подгибались колени. Саша только усмехнулся. Он давно перестал бояться отца. Уважать — да. Бояться — нет. Сергей Александрович Костенко вошел в зал, аккуратно обходя разбросанные гантели. В свои почти шестьдесят он выглядел... никак. Не внушительно, не жалко — никак. Лысеющая голова, низкий рост — всего метр шестьдесят два, что рядом с Сашиным метр восемьдесят шесть смотрелось почти комично. Но лицо... Лицо у Сергея Александровича было особенным. Каменным. Стальным. Темно-зеленые глаза смотрели так, будто видели собеседника насквозь, будто прикидывали, сколько в нем лишнего веса и где удобнее копать могилу. — Грушу не жалко? — поинтересовался Сергей Александрович, останавливаясь в паре метров. — Не твою, — буркнул Саша, поднимая снаряд. — А чью? Ты в моем доме живешь, моим спортом занимаешься, моим воздухом дышишь. — О, Господи, — Саша закатил глаза и пнул грушу в сторону стены. — Чего хотел? Отец помолчал. Достал сигарету, прикурил, выпустил струю дыма к потолку. Саша ждал. Знал эту манеру — выдерживать паузу, давить тишиной. — Слышал, у тебя вчера спарринг был, — наконец сказал Сергей Александрович. Саша внутренне напрягся. Внешне — ноль эмоций. — Был. — И? — И что? — Саша пожал плечами, подходя к скамье и хватая полотенце. — Обычная тренировка. — Мне сказали, не совсем обычная. — Отец сделал затяжку, сощурился. — Мне сказали, тебя положила какая-то девка. Саша замер. С полотенцем в руках, с каплями пота на висках. — Я тебя предупреждал, — продолжил Сергей Александрович, и в голосе прорезались стальные нотки, — чтобы ты не позорил фамилию. А ты позволяешь какой-то... — Она не просто какая-то, — перебил Саша. Сам не понял, зачем сказал. Язык сработал быстрее мозга. Отец поднял бровь. — О? И кто же она? Саша молчал. Потому что не знал, что ответить. Он знал только имя. Лиза. И взгляд. И то, как его пальцы чувствовали пульс на ее шее. — Я спрашиваю, — голос отца упал на полтона ниже, — кто эта девка? — Не знаю, — выдавил Саша. — Просто девушка из зала. Сергей Александрович смотрел на сына долго. Потом усмехнулся — уголком губ, без тепла. — Ты врешь плохо, Саша. Всегда врал. Он затушил сигарету прямо о стену и подошел ближе. Разница в росте была почти смешной, но Саша знал: отец ниже, но тяжелее. — Я навел справки, — тихо сказал Сергей Александрович. — Знаешь, кого ты вчера встретил? Саша молчал. Внутри закипало что-то нехорошее. — Вершинина Елизавета Павловна, — по слогам произнес отец. — Двадцать два года. Учится в университете. Занимается борьбой. Живет с отцом. А отец у неё, Саша... Павел Вершинин. Фамилия упала между ними, как камень в стоячую воду. Саша не сразу понял. А когда понял — кровь отхлынула от лица. — Тот самый? — спросил он тихо. — Тот самый, — кивнул отец. Глаза его превратились в две щели, холодные, мертвые. — Который в 2004-м... ну ты знаешь. Который сломал мне жизнь. Саша стоял, не двигаясь. В голове крутилось одно: Лиза. Вершинина. Дочь того самого. — Я думал, ты забыл, — сказал он глухо. — Такое не забывают, — отец усмехнулся страшно. — Я ждал двадцать лет. И вот судьба сама подкидывает шанс. Саша шагнул назад. — Что ты задумал? — Ничего особенного. — Сергей Александрович поправил манжеты. — Просто хочу, чтобы ты продолжил знакомство. Поближе. Побольше узнал. А там посмотрим. — Я не буду... — Будешь, — перебил отец. Голос тихий, но режущий, как скальпель. — Ты мой сын. Ты носишь мою фамилию. И ты заплатишь мой долг. Саша молчал. В голове билось одно: её глаза. Её голос. Она знала. Она тоже знала. — Я не буду ей мстить, — сказал Саша твердо. Отец посмотрел на него долгим взглядом. И улыбнулся — холодно, как удав на кролика. — А кто говорит о мести, Саша? Я говорю о справедливости. Саша вдруг усмехнулся. Криво, зло, невесело. — О справедливости, — повторил он. — Ты — мне — о справедливости? Отец прищурился. — Ты хочешь мне что-то сказать? Саша сжал полотенце так, что костяшки побелели. Секунду боролся с собой. А потом сказал. Тихо. Ровно. Глядя отцу прямо в глаза: — Я знаю, как я родился. Сергей Александрович замер. Лицо его не дрогнуло — оно вообще редко дрожало, — но что-то в глазах изменилось. Стало темнее. Опаснее. — И что ты знаешь? — Всё, — Саша шагнул вперед. Теперь он нависал над отцом, и это было впервые в жизни. — Ты пошел в стриптиз-клуб. Девять месяцев спустя какая-то шлюха притащила тебе младенца. Сказала — твой. Ты даже не проверял ДНК. Просто взял. Потому что... — он запнулся. — Потому что надо было кому-то передать всё это дерьмо? Отец молчал. Смотрел снизу вверх, и взгляд его прожигал насквозь. — А через год она умерла, — продолжил Саша. — От СПИДа. Моя мать, которую я никогда не видел, которую ты даже не похоронил по-человечески, умерла от болезни, потому что трахалась с кем попало. Или потому что ты её заразил? Я вообще не знаю. Я ничего не знаю о ней. Кроме того, что она была шлюхой. Тишина в подвале стала вязкой, как смола. — Ты хочешь поговорить о твоей матери? — спросил Сергей Александрович. Голос его звучал ровно, но Саша чувствовал — под этим спокойствием бурлит лава. — Я хочу поговорить о том, — Саша не отводил взгляда, — что ты называешь меня сыном, требуешь платить твои долги, но при этом я для тебя — просто инструмент. Ты взял меня, потому что надо было. Не потому что хотел. Потому что так положено — у криминального авторитета должен быть наследник. — Ты несправедлив, — тихо сказал отец. — Справедлив? — Саша рассмеялся — зло, горько. — Ты сейчас про справедливость заговорил? Ты, который двадцать лет назад пошел в стриптиз, нагулял меня, а теперь вешаешь на меня долги за какую-то херню в Чернобыле? Сергей Александрович шагнул вперед. Теперь они стояли почти вплотную. И впервые в жизни Саша увидел в глазах отца не холод, а огонь. Настоящий, живой огонь. — Ты мой сын, — сказал он жестко. — По крови. И точка. Как ты родился — неважно. Важно, что ты вырос. Что я тебя вырастил. Что ты носишь мою фамилию. И пока ты её носишь — ты будешь делать то, что я скажу. Саша смотрел на него. На этого маленького, лысеющего мужика, который контролировал половину города. Который убивал, не моргнув глазом. Который взял его, младенца от шлюхи, и вырастил — плохо ли, хорошо ли, но вырастил. — Я не буду ей мстить, — повторил Саша. — Я с ней даже разговаривать не буду. — Будешь, — отец усмехнулся. И в этой усмешке было что-то такое, от чего у Саши похолодело внутри. — Потому что она сама к тебе придет. Я знаю этих Вершининых. У них чувство вины в крови. Она захочет разобраться. А ты... ты захочешь её. — С чего ты взял? Сергей Александрович посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом. И вдруг улыбнулся — почти тепло. — Потому что я вижу, как у тебя глаза горят, когда ты о ней говоришь. Даже когда злишься. Даже когда отрицаешь. Ты её хочешь, Саша. И это... это мы используем. Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь: — И кстати. Будь аккуратнее с ней. Девочка не простая. По слухам, у нее способности. Как у отца. Только сильнее. И если она узнает, кто ты на самом деле... не только по фамилии, а по рождению... не знаю, что сделает. Такие, как мы, им не нравятся. Дверь закрылась. Саша остался один среди разбросанных гантелей, сбитой груши и собственных мыслей, которые сейчас напоминали атомный взрыв. Лиза Вершинина. Способности. Долг. И этот гребаный, липкий, непрошенный интерес, который никуда не делся, даже когда он узнал правду. Даже когда рассказал отцу про мать. Даже когда понял, что его используют. — Твою мать, — выдохнул Саша в пустоту. Он посмотрел на свои руки. Руки, которыми он душил. Руки, которыми он хотел ее трогать. Руки человека, рожденного от шлюхи и выращенного монстром. Где-то внутри, в том самом месте, где обычно жил холодный расчет, сейчас полыхал пожар. И тушить его нечем. Тем временем Лиза сидит в своей комнате, уткнувшись в ноутбук, и копает так глубоко, как позволяют её навыки и пара знакомых хакеров, которым она иногда помогает с "деликатными" вопросами. На экране мелькают страницы. Костенко Александр Сергеевич. Дата рождения. Место рождения. Школа. Университет, который он так и не закончил. Сеть автосалонов, оформленная на подставных лиц, но реально принадлежащая семье. Несколько уголовных дел, закрытых за отсутствием состава. Два привода в полицию. Ни одной судимости. — Чистенький, — бормочет Лиза, откидываясь на спинку кресла. — Слишком чистенький. Она листает дальше. Фотографии — редкие, смазанные, то с корпоративов, то с каких-то закрытых вечеринок. На одной он стоит у машины, на другой — в компании таких же холеных парней в дорогих костюмах. И вдруг Лиза замирает. Фото лет пять-шесть назад. Саша в спортивном зале, без футболки, мокрый после тренировки. Качество хреновое, явно телефонное, но разглядеть можно всё. До чертиков. До неприличия. Лиза сглатывает. Она рассматривает его против своей воли — каждую линию, каждый мускул. Подкачанный. Поджарый. Ни грамма лишнего — только сухие мышцы, только рельеф, от которого у нормальных девушек подкашиваются колени. Широкие плечи, узкие бедра, кубики пресса, которые хочется пересчитать пальцами. Татуировка на ребрах — иероглифы или что-то другое, темное, опасное, красивое. Он красивый. До бешенства. До скрежета зубов. До того самого чувства, когда хочется одновременно трахнуть и убить. Как же хочется избить это тело. В новом спарринге. В честном бою. Чувствовать, как под ударами вздрагивают эти мышцы, как он пытается защищаться, как его красивое лицо искажается от злости. Или от чего-то другого. Лиза ловит себя на этой мысли и хочет провалиться сквозь землю. — Да твою ж, — выдыхает она и захлопывает крышку ноутбука. Не помогает. Перед глазами все равно стоит он — нависающий, с пальцами на её горле, с этим шепотом, от которого до сих пор где-то внутри все переворачивается. И теперь еще это фото. Этот торс. Эти проклятые иероглифы, которые ей теперь сниться будут. Стук в дверь. — Лиз? — голос матери — мягкий, теплый, как всегда. Лиза выдыхает, прогоняя наваждение. — Да, мам, заходи. Дверь приоткрывается, и в комнату входит Анна. Светлые волосы, голубые глаза, улыбка, от которой даже в самый хмурый день становится светлее. Она из тех женщин, которые не стареют — просто становятся другими. Мягче. Теплее. Красивее какой-то особенной, внутренней красотой. — Ты чего такая задумчивая? — Аня присаживается на край кровати, поправляет покрывало. — Отец сказал, вы говорили о чем-то серьезном. Лиза дергает плечом. — Говорили. — И? — И ничего. — Лиза отворачивается к окну. — Он опять хочет запихнуть меня в бизнес. В какой-то «СтройИнвест». Аня вздыхает. Она знает эти разговоры. Знает, что муж просто хочет защитить дочь от всего, с чем сам столкнулся. Знает, что Лиза не хочет защиты. — Он любит тебя, — тихо говорит она. — Просто по-своему. — Я знаю, мам. — Лиза молчит. А потом, не оборачиваясь, спрашивает: — А ты помнишь тот день? Когда вы познакомились? Аня замирает. В комнате повисает тишина — та особенная, которая бывает, когда касаются старой боли. — Помню, — отвечает она наконец. Голос чуть дрожит. — Конечно, помню. Лиза оборачивается. Смотрит на мать внимательно, изучающе. — Расскажи. — Зачем? — Просто... — Лиза запинается. — Я хочу понять. Про вас. Про Зону. Про то, как вы это пережили. Аня молчит долго. Потом улыбается — той самой улыбкой, от которой у Паши до сих пор сердце останавливается. — Я сидела в подвале, — начинает она тихо. — У того самого подкастера, который украл у твоего отца деньги. Я тогда работала на него, дура молодая, не знала, во что ввязываюсь. А он сбежал, бросил меня там. И тут врываются трое... твой отец, дядя Леша, тетя Настя и дядя Гоша. Злые, дикие, с оружием. А я сижу в углу, трясусь, думаю — всё, убьют. Лиза слушает, затаив дыхание. — А он... папа... — Он посмотрел на меня, — Аня улыбается воспоминанию, — и вдруг перестал орать. Смотрит и молчит. А потом спрашивает: «Ты кто?». Я говорю: «Аня». А он: «Красивое имя». Представляешь? В подвале, с оружием в руках, в погоне за деньгами — и говорит мне про красивое имя. Лиза невольно улыбается. Она знает отца именно таким — способным на неожиданную нежность. — А дальше? — А дальше... — Аня отводит взгляд. — Дальше был Чернобыль. И прибор. И прошлое. И то, от чего мы до сих пор не можем отмыться. Она смотрит на дочь. В голубых глазах блестят слезы — не пролитые, но близко. — Ты поэтому спрашиваешь? Из-за Костенко? Лиза дергается, будто её ударили. — Откуда ты... — Лиз, — Аня улыбается грустно, — я твоя мать. Я чувствую, когда у тебя что-то происходит. И когда ты вчера вернулась с тренировки с синяками... и с этим взглядом... — С каким взглядом? — С таким, каким я смотрела на твоего отца, когда поняла, что пропала, — тихо говорит Аня. — Когда поняла, что ненавижу его за всё, что он сделал, и люблю до умопомрачения одновременно. Лиза открывает рот, чтобы возразить. И закрывает. Потому что мать права. Черт бы её побрал, она права. — Это не то, — выдавливает Лиза. — Это совсем не то. — Конечно, не то, — Аня встает, подходит к дочери, проводит рукой по её волосам. — У вас всё по-другому. Страшнее. Опаснее. Но одно я знаю точно... — Что? — Если чувствуешь — не беги. Потому что от себя не убежишь. Я пробовала. Она целует дочь в макушку и идет к двери. У порога останавливается: — И будь осторожна с ним. Кровь Костенко — тяжелая кровь. Но и наша не сахар. Дверь закрывается. Лиза остается одна. Перед закрытым ноутбуком, в котором лежит информация о нём. С мыслями, которые крутятся в голове, как заевшая пластинка. Она снова открывает крышку. Смотрит на фотографию. На его тело. На татуировку. На этот проклятый торс, который теперь будет являться в самых неподходящих снах. — Как же хочется избить тебя, Костенко, — шепчет Лиза в темноту. И сама не понимает — про спарринг она или про что-то другое.