Сладкий яд

На следующий день Лиза врывается в спортзал с опозданием на десять минут. Пробки, черт бы их побрал, и этот дурацкий семинар по экономике, который она чуть было не проспала. Она залетает в раздевалку, на ходу расстегивая куртку, кидает сумку на скамейку и начинает переодеваться с той скоростью, с какой обычно делает всё в своей жизни — быстро, четко, без лишних движений. В раздевалке тихо. Как всегда. Лиза вообще редко видит здесь женщин. Ну серьезно, какая нормальная девушка решит пойти на боевые искусства? Чтобы тебе ломали нос, ставили синяки и выкручивали суставы? Правильно — никакая. Только ненормальные вроде нее. Она стягивает футболку, тянется за спортивным топом... и замирает. У зеркала стоит она. Девушка. В смысле — ДЕВУШКА. С большой буквы, с подсветкой и с ценником. Гламурная чика в обтягивающих леггинсах розового цвета, в идеально сидящем топе от какого-то дорогущего бренда, с макияжем, который наверняка делал профессиональный визажист, и с укладкой, которая переживет ядерную войну. Чика крутится перед зеркалом, выгибается, наклоняется, строит губки уточкой и фоткает себя на телефон. Очередной кадр для инстаграма. Очередное "я такая спортивная, посмотрите на меня". Лиза смотрит на неё как на инопланетянина. — Серьезно? — вырывается у неё раньше, чем она успевает подумать. Чика оборачивается. Окидывает Лизу взглядом с ног до головы — оценивающе, с легким презрением, как смотрят на человека из другого социального слоя. — Что? — голос капризный, с нотками "ты вообще знаешь, кто я?". — Ничего, — Лиза отворачивается, натягивает топ. — Фоткайся дальше. — А что такого? — Чика обиженно надувает губки. — Я для мотивации. Спорт — это красиво. — Ага, — Лиза застегивает шорты для борьбы, затягивает пояс. — Спорт — это красиво. Особенно когда тебе в нос прилетает и кровь по всей этой красоте течет. Ты к этому готова? Чика моргает. Кажется, до неё только начинает доходить, куда она попала. — Я... ну... я просто хотела попробовать. Для тонуса. — Для тонуса есть йога, пилатес и фитнес-клубы с смузи-барами, — Лиза завязывает волосы в тугой пучок. — Сюда приходят, чтобы бить и чтобы били. Ты уверена? Чика смотрит на неё круглыми глазами. Потом переводит взгляд на свою идеальную укладку, на розовые леггинсы, на маникюр с блестками. — Я... может, я просто посмотрю? — Смотри, — Лиза пожимает плечами. — Только учти: мужики там злые. Особенно сегодня. У них какой-то турнир на носу, все бешеные. Она хватает сумку и идет к выходу. У двери останавливается, оборачивается: — И да. В твоих леггинсах даже разминку делать никто не даст. Раздевают сразу. Предупреждаю. Чика бледнеет. Лиза усмехается и выходит в коридор. По пути к залу она думает: интересно, эта дурочка хоть понимает, куда приперлась? Или так, очередная блогерша, которая решила снять контент "я крутая девчонка в мужском спорте", а через пять минут сбежит в слезах? Ладно, не ее проблемы. Лиза толкает дверь в зал — и замирает на пороге. Потому что в центре зала, на том самом мате, где вчера был спарринг, стоит Саша Костенко. Разминается. Без футболки. И теперь Лиза видит эту татуировку не на мутной фотке пятилетней давности, а вживую. На живом теле. На живом, поджаром, до неприличия красивом теле, которое движется, дышит, блестит от пота. Иероглифы на ребрах. И еще — новые, которых не было на том фото. Пламя на плече. Какой-то рисунок на лопатке. Лиза сглатывает. Руки сами сжимаются в кулаки. Как же хочется избить это тело. Прямо сейчас. В новом спарринге. Чувствовать под ударами эти мышцы, слышать его дыхание, видеть, как красивое лицо искажается от злости. Саша поворачивается, замечает ее. На секунду замирает. И улыбается, той самой улыбкой, от которой у Лизы внутри всё переворачивается. — Привет, принцесса, — говорит он. — Соскучилась? — Сдохни, Костенко, — отвечает Лиза, проходя в зал. Но где-то глубоко внутри, там, где живет Зона, что-то довольно урчит. Ну, здравствуй, новый день. — Готова проиграть? — слышит она у себя за спиной, пока натягивает перчатки, закрепляя их на запястье. Разминает пальцы, заодно шею. — Еще чего. Скорее это ты уже через минуту как я начну захрипишь. Лиза разворачивается, видя, как Саша натягивает белую майку на голое тело, затем подходит к стойке, тоже натягивая перчатки. Мышцы под майкой перекатываются, предплечья напрягаются, кадык вздрагивает на шее от каждого его судорожного — он же только после разминки — дыхания. У нее невольно что-то сжимается внизу живота. Лиза ненавидит себя за эту реакцию. За то, что тело предает, замечая каждую мелочь: как перекатываются мышцы под тканью, как вздрагивает кадык, как он покусывает губу, затягивая перчатки. Она здесь биться пришла. А чувствует себя так, будто уже проиграла. Но Лиза заставляет себя обратить внимание на наколенники на его сильных ногах. — Наколенники? Ты серьезно? — Лиза хмыкает. Благо, голос не дрожит. — Боишься стереть свои драгоценные ножки в кровь? Саша резко переводит взгляд на нее, продолжая крепко закреплять перчатки. В его глазах на миг вспыхивает яркое пламя ярости, которое даже пугает Лизу, но потом вновь возвращается любимая циничность, как и эта нахальная улыбка. — Принцесса, просто боюсь расшибить колени, когда упаду от прилива гордости, что положил тебя на лопатки. Она фыркает, усмехается. — Посмотрим, Костенко. Разве что в твоих мечтах это выглядит красиво и сексуально. Они выходят на мат. Спарринг начинается с места в карьер — без разведки, без классического «потрогать-понюхать». Саша идет вперёд агрессивно, с той самой дикой энергией, которую Лиза заметила в нём в первый день. Он хочет её дожать. Хочет доказать. Хочет стереть с её лица эту проклятую уверенность. Лиза уходит в защиту, скользит, уворачивается. Она быстрее, техничнее, но он тяжелее. Намного тяжелее. И когда его корпус врезается в неё в очередном проходе в ноги, она чувствует каждым ребром, что играть в его игру нельзя. — Что, принцесса, кирпичи заканчиваются? — выдыхает он ей в ухо в клинче. — Пошел ты. Она выбрасывает локоть, целя в корпус, но Саша перехватывает руку, закручивает, и Лиза проваливается в партер. Жестко. Коленом об пол, так, что искры из глаз. Она не вскрикивает. Только зубы сжимает до скрежета. Дальше — мясо. Они катаются по мату, как два зверя. Он пытается зайти со спины — она не даёт. Она пытается сделать подсечку — он продавливает весом. Удары, захваты, удушающие. Всё по правилам, но на грани. На той самой грани, где спорт заканчивается и начинается что-то другое. — Давай, — хрипит Саша, наваливаясь сверху. — Скажи «стоп», и я отпущу. Лиза молчит. Только дышит, пытаясь вывернуться. — Ну же, принцесса. Тебе больно. Я вижу. Она молчит. И тогда он делает то, чего она не ожидает. Саша резко меняет позицию, зажимает обе её руки своим предплечьем — так, что она не может пошевелиться, — и заваливается корпусом. Его колено врезается в её рёбра. Давит. Медленно, с нарастающей силой, вкручивается в тело, расплющивая мышцы, добираясь до костей. Лиза чувствует, как ребра начинают прогибаться. Как воздух выбивает из лёгких. Как темнеет в глазах от боли. Боль адская. Жгучая. Такая, что хочется заорать в голос. Она смотрит на него снизу вверх. Саша — на неё сверху вниз. Их лица в сантиметре друг от друга. Он дышит тяжело, рвано, но в глазах — не злость. Там что-то другое. Тёмное. Липкое. То самое, от чего у Лизы внутри всё переворачивается даже сквозь боль. По правилам она должна сказать «стоп». Или «хватит». Или просто хлопнуть по мату. Он отпустит. Она знает. Он же не зверь, в конце концов. Но Лиза молчит. Смотрит в его глаза и молчит. Стиснув зубы, чувствуя, как рвутся мышцы, как трещат кости, как боль заполняет каждую клетку — она молчит. Саша замирает. В его взгляде мелькает что-то... удивление? Уважение? Или то самое бешенство, которое она сама в себе носит? — Сука, — выдыхает Саша одними губами. И делает контрольный удар. Корпусом, весом, коленом — вкладывается до конца. Не по правилам. Не по-спортивному. По-звериному. Лиза вылетает из захвата, кувыркается через голову и плашмя падает на мат. В глазах взрываются фейерверки. Лёгкие горят. Она пытается вдохнуть — и чувствует солёный металл на губах. Алая кровь заливает лицо. Течёт из рассечённой брови, из разбитой губы, может, из носа — она не разбирает. Всё плывёт. Она тяжело дышит, упираясь ладонями в мат, пытаясь подняться. И видит его руку. Саша стоит над ней, протягивает ладонь и ухмыляется. Той самой нахальной, циничной ухмылкой, от которой хочется убивать. — Бедная, маленькая принцесса, — голос тихий, ласковый, ядовитый. — Иди сюда, папочка пожалеет. Внутри у Лизы что-то обрывается. И рвется наружу. Она не контролирует это. Не пытается контролировать. Впервые в жизни она отпускает поводок — и то, что живёт внутри неё с самого рождения, вырывается на свободу. В зале резко холодеет. Лампы под потолком мигают, одна взрывается со звоном. Воздух становится вязким, тяжёлым, будто перед грозой. Лиза чувствует, как Зона течёт по венам, как наполняет мышцы нечеловеческой силой, как застилает глаза туманом. Она не встает — она взлетает. Бросок — и Саша уже не стоит, а летит в стену. Ударяется, сползает вниз, но Лиза не останавливается. Она нависает над ним, и в её глазах — нечеловеческая чернота. Та самая чернота Зоны, которую видел когда-то её отец. От которой волосы встают дыбом. Она хватает его за горло. Пальцы смыкаются, давят, перекрывают кислород. Саша хрипит, пытается вырваться, но её хватка — стальная. Нечеловеческая. — Ты... — шипит она, и в голосе слышится не один голос, а сотня. Эхо. Зона говорит через нее. — Не смей... никогда... Саша синеет. Глаза выкатываются, в них — ужас пополам с чем-то еще. Восторг? Узнавание? Она сжимает сильнее. Еще чуть-чуть — и хрустнет кадык… — Ох ты ж, Господи Иисусе! — раздается дребезжащий старческий голос. — Что ж вы творите, ироды?! Лиза замирает. Моргает. Чернота в глазах рассеивается. В дверях стоит тетя Дуся — уборщица. Маленькая, сухонькая, в халате и с платком на голове. В руках у неё швабра, которую она, видимо, уронила от испуга. Смотрит на них круглыми глазами, крестится. — С ума посходили! — причитает она. — Тут люди работают, убирают, а они тут... драку устроили! А ну, разошлись быстро, а то тренера позову! Он вам покажет, как морды друг другу бить! Лиза смотрит на свои руки. Пальцы всё ещё сжимают горло Саши. Он под ней, синий, хрипящий, но живой. Смотрит на неё так, будто увидел Бога. Или дьявола. Или их вместе. Она разжимает пальцы. Саша заходится кашлем, хватает ртом воздух, трёт шею. На коже уже проступают синяки — следы её пальцев. Лиза отшатывается, встаёт на ноги. Внутри всё дрожит — от перенапряжения, от ужаса, от облегчения. Зона уходит, прячется обратно, но оставляет после себя опустошение. — Извините, теть Дусь, — хрипит она, не узнавая свой голос. — Мы уже... всп. — Валите отсюда оба! — гремит уборщица, взмахнув шваброй. — Чтоб духу вашего не было! Устроили тут, понимаешь... Лиза хватает сумку, не глядя на Сашу, не оборачиваясь. Выбегает из зала, слыша за спиной его надрывный кашель. В раздевалке она запирается в кабинке, сползает по стенке на пол и сидит, глядя в одну точку. Руки трясутся. Она чуть не убила его. Она чуть не убила человека. И самое страшное — в тот момент, когда ее пальцы сжимали его горло, она чувствовала не ужас. Не отвращение. Она чувствовала силу. И... что-то ещё. Что-то, от чего хочется выть. Связь. Она чувствовала связь с ним. Даже сквозь Зону. Даже сквозь желание убить. — Твою мать, — шепчет Лиза в пустоту кабинки. За стеной всё ещё гремит тётя Дуся, проклиная молодёжь. А у Лизы в голове — только одно: его глаза в тот момент, когда она душила. Саша не боялся. Он смотрел на неё так, будто наконец-то увидел то, что искал всю жизнь. И это страшнее любых способностей Зоны.

В раздевалке тихо. Только вода капает из крана где-то в глубине, и собственное дыхание — рваное, тяжёлое, никак не желающее выравниваться. Лиза сидит на полу кабинки, прижимая колени к груди. Руки все еще трясутся. Она смотрит на них — на свои обычные руки, которые только что чуть не убили человека, — и не узнает. Что это было? Она чувствовала Зону и раньше. Чувствовала, как та шевелится внутри, когда она злится или боится. Но чтобы так... Чтобы она вырвалась наружу, затопила все сознание, подчинила тело... Никогда. Лиза зажмуривается, трёт лицо ладонями. Кровь на щеках уже подсохла, стягивает кожу. Бровь саднит, губа распухла. В рёбрах при каждом вдохе отдаётся тупая боль — там, куда давил Саша своим коленом. Саша. Она чуть не убила его. И самое поганое — она до сих пор чувствует его пальцы на своей шее, его дыхание, его вес. И этот взгляд. Последний взгляд, когда она уже душила его. Там не было страха. Там было что-то другое. То, от чего внутри до сих пор всё переворачивается. — Идиотка, — шепчет она себе. —Какая же я идиотка. Дверь раздевалки с грохотом распахивается. Лиза вздрагивает, вскидывает голову. Сердце ухает в пятки и тут же взлетает к горлу. Тяжелые шаги. Мужские. Злые. — Вершинина! — голос Саши разносится под высокими потолками женской раздевалки, и в нем нет ничего человеческого. Только ярость. Только требование. — Где ты, твою мать?! Лиза медленно поднимается с пола. Внутри включается режим — тот самый, который спасал её в опасных переделках. Холод, расчёт, готовность к бою. Она выходит из кабинки. Саша стоит посреди раздевалки, высокий, злой, с красными следами от её пальцев на шее. Майка порвана в вороте, на скуле ссадина, глаза горят бешенством. Он увидел её и замер. — Ты в женскую раздевалку врываешься по привычке или сегодня особый случай? Саша сжимает кулаки. Шаг вперед. Еще один. Она не отступает, стоит на месте, только голову чуть приподнимает, глядя снизу вверх. — Что это было? — голос низкий, хриплый. — Что ты сделала? — Не понимаю, о чем ты. — Не ври! — рявкает он так, что лампочки под потолком мигают. — Ты чуть не убила меня! Ты... твои глаза были... — он запинается, ищет слова. — Чёрными. Абсолютно чёрными. И воздух... стал холодным. Что это, Вершинина? Лиза молчит. Смотрит на него в упор. Внутри Зона снова шевелится — чувствует его агрессию, его страх, его бешенство. Отвечает взаимностью. — Отойди, — тихо говорит Лиза. — Просто развернись и уйди. Пока можешь. — Не уйду, — Саша делает ещё шаг. Теперь между ними меньше метра. — Ты мне ответишь. Что. Это. Было. — Это была я, — Лиза позволяет себе холодную, злую улыбку. — Я такая. Близко подходить — себе дороже. Уже понял, кажется. Саша смотрит на нее долго. Очень долго. В его глазах мечется что-то — бешенство, непонимание, и ещё то самое, от чего у Лизы внутри все сжимается. — Ты... — начинает он. — Я сказала — отойди. — А если нет? Они стоят друг напротив друга. Воздух между ними густеет, накаляется. Лиза чувствует, как Зона поднимается внутри, требует выхода, требует защиты. Она пытается ее затолкать, удержать, но это как пытаться остановить руками огромное цунами. — Не надо, — шепчет она. Сама не знает, кому — ему или себе. Саша вдруг делает резкое движение, хватает ее за плечи, прижимает к стене. Не больно, но властно. Наклоняется, заглядывая в глаза. — Смотри на меня, — требует он. — Смотри и скажи, что ты просто человек. Лиза смотрит. И чувствует, как Зона внутри закипает. Как глаза начинают жечь. Как воздух вокруг холодеет. — А ты? — выдыхает она ему в лицо. — Ты просто человек? Твой отец — мразь, которая сломала жизнь моему отцу и друзьям моего отца. Ты — его сын. В твоих жилах течет та же кровь. Мы оба не просто люди, Костенко. Мы — последствия. Ошибки прошлого. Долги, которые надо платить. Саша смотрит на нее, не отпуская. Его пальцы на ее плечах дрожат. Совсем чуть-чуть, но она чувствует. — Я не отец, — говорит он тихо. — А я не монстр, — отвечает Лиза. — Но сейчас, глядя на тебя, я готова им стать. Они застывают. В миллиметре друг от друга. Его дыхание она чувствует на своих губах. Ее — на его. Между ними такое напряжение, которое можно резать ножом. Искрит так, что, кажется, воздух вот-вот загорится. Она хочет оттолкнуть его, послать куда подальше, крикнуть ему, чтобы больше никогда не появлялся ни в ее жизни, ни в жизни ее отца и друзей, но… Господи, да что с ней?! — Если ты сейчас меня не отпустишь, — шепчет Лиза, — я не знаю, что сделаю. Я не контролирую это, когда злюсь. А ты меня бесишь. Саша смотрит в ее глаза. В них уже плещется чернота, не вся, только краешком, но видно. Он хотел бы коснуться ее щеки, аккуратно, кончиками пальцев, но рука сама собой сжимается в кулак вместо этого. Внутри него настоящая буря — притянуть и трахнуть уже эту девчонку, сломать так, чтобы потом не смогла саму себя собрать, а с другой стороны ломать ее совсем не хотелось. А ведь отец сам велел… — А если не отпущу? — спрашивает он так же тихо. — Тогда пеняй на себя. Она не знает, кто делает первый шаг. Кажется, они оба. Или никто. Просто в какой-то момент расстояние между ними исчезает совсем. Его губы врезаются в ее, жестко, требовательно, отчаянно. Это не поцелуй. Это война. Это продолжение спарринга другим оружием. Он кусает, она отвечает тем же. Он сжимает ее плечи до синяков, она впивается ногтями в его шею. Больно. Дико. Правильно. Лиза чувствует его вкус; кровь, пот, металл. Чувствует, как Зона внутри мечется, не понимая — убивать или... что-то другое. Чувствует, как его руки скользят по ее телу, сжимают, притягивают. Она отвечает. Не может не отвечать. Это длится секунду. Или вечность. А потом Саша резко отрывается, отшатывается назад, тяжело дыша. Смотрит на нее так, будто впервые видит. На ее разбитые губы, на черноту в глазах, на дрожащие руки. — Твою ж мать, — выдыхает он сквозь зубы. — Сраный цирк какой-то… Лиза прижимается спиной к стене, пытаясь выровнять дыхание. Внутри все горит. Губы саднят. В голове — каша из всего пережитого. Да… позавидовали бы ей ее подруги, которые каждый день после пар торопятся к своим ненаглядным в съемную квартиру… Даже у них таких дней наверняка — а Лиза уверенна в этом — не бывает. Чтобы парень, которого ты ненавидишь, сначала избил тебя в спарринге, а потом поцеловал в раздевалке, после того, как ты попыталась его убить. — Уходи, — говорит она. Голос сел почти в ноль. — Уходи, Костенко. Пока мы оба живы. Он смотрит на нее еще секунду. Две. Потом разворачивается и идет к выходу. У двери Саша останавливается, и, не оборачиваясь, говорит: — Это не конец, Вершинина. Я теперь не отстану. Дверь за ним закрывается. Лиза сползает по стене на пол. Сидит, смотрит в одну точку. Потом подносит дрожащие пальцы к губам, там, где все еще чувствуется его вкус. — Чёрт, — шепчет она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Зона внутри довольно урчит. А Лиза впервые в жизни не знает, что делать дальше.