Сладкий яд

Они сидят в машине еще долго. Дождь затихает, превращаясь в мелкую морось, которая тихо шелестит по крыше. В салоне пахнет потом, сексом и чем-то сладким — то ли от ее духов, которые смешались с его запахом, то ли от них самих. Саша не торопится выходить из нее. Лежит сверху, тяжелый, горячий, уткнувшись лицом в ее шею, и просто дышит. Лиза водит пальцами по его спине, по влажной коже, по впадинам между мышцами, по татуировкам, которые теперь знает на ощупь. — Надо ехать, — говорит она наконец. Голос сел, охрип. — Надо, — соглашается он, но не двигается. — Саш. — Мм? — Ты меня раздавишь. — Терпи, — усмехается он ей в шею. — Ты же боец. Она дергает плечом, и он нехотя приподнимается, выходит из нее, садится на водительское сиденье. Лиза чувствует пустоту — сразу, как только он убирается. Тело ноет, просит его обратно, но она заставляет себя сесть, поправить платье, которое превратилось в мятую тряпку. — Выглядишь как после боя, — замечает Саша, застегивая джинсы. — Так и есть, — она проводит рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок. — Только бой был другого рода. Он усмехается, заводит двигатель. — Куда тебя? — Домой. — К отцу? — Нет, к бабушке, — она закатывает глаза. — Конечно, к отцу. Куда еще? Саша молчит, сжимая руль. — Может, не надо? — спрашивает он тихо. — Может, поедем ко мне? Я сейчас... у меня есть место. Не особняк отца, конечно, но... — Саша, — останавливает его Лиза. — Я не могу. Ты знаешь. — Знаю, — кивает он, выруливая с парковки. — Просто спросил. Они едут в тишине. По стеклу скребут дворники, за окном проплывает мокрый город — огни, вывески, редкие прохожие под зонтами. Лиза смотрит на них и чувствует себя странно. Будто она — не она. Будто эта девушка в черном мокром платье, с размазанной помадой и счастливыми глазами — кто-то другой. — Ты как? — спрашивает Саша, не глядя на нее. — Нормально. — Не врешь? — Немного вру, — усмехается она. — Болит. — Где? — Везде, — она шевелится, устраиваясь поудобнее. — Ты тяжелый. — А ты легкая, — он бросает на нее быстрый взгляд. — Я мог бы тебя одной рукой поднять. — Ты и поднимал. Он улыбается. Не своей обычной нахальной улыбкой, а какой-то другой — спокойной, почти домашней. — Слушай, — говорит он, перестраиваясь в другой ряд. — А ты в школе кем была? Ну, в смысле... отличницей? Двоечницей? Лиза удивленно смотрит на него. — Серьезно? Ты сейчас хочешь поговорить о школе? — А что? — пожимает он плечами. — Мы о серьезном все время говорим. О долгах, о войне, о Зоне. Может, просто поболтаем? Она молчит. Потом усмехается. — Я была отличницей, — говорит она. — До восьмого класса. А потом мне надоело. Начала прогуливать, спорить с учителями. Папу вызывали в школу раз десять. — И что, помогло? — Нет, — качает она головой. — Я просто стала умнее. Научилась делать вид, что слушаю. Саша хмыкает. — А я был двоечником, — говорит он. — Не потому, что глупый. Просто не хотел учиться. Отца это бесило. — Еще бы, — Лиза смотрит в окно. — Он же хотел, чтобы ты стал... — Кем? — перебивает он. — Президентом? Генералом? Таким же, как он? — усмехается, но в усмешке нет веселья. — Он хотел, чтобы я был продолжением его. А я просто хотел... не знаю. Быть собой. — И кем ты стал? — тихо спрашивает Лиза. Он не отвечает. Долго молчит, сжимая руль. — Пока не знаю, — говорит наконец. — Может, ты мне скажешь? Она поворачивается к нему. В свете фар встречных машин его лицо кажется то резким, то мягким. Он красивый — она давно это знает. Но сейчас, в этом полумраке, с этой странной, непривычной нежностью в глазах, он... — Ты хороший, — говорит она. — Просто... не умеешь это показывать. Саша усмехается. — А ты психолог? — Нет, — качает она головой. — Я просто вижу. Он не отвечает. Просто кладет руку на ее колено — легко, почти невесомо — и оставляет там. Лиза накрывает его пальцы своей ладонью. — А ты? — спрашивает он. — Кем ты стала? — Я? — она задумывается. — Я стала той, кто не умеет проигрывать. — Это я заметил, — он усмехается. — Еще что? — Еще... — она молчит. — Я стала той, кто боится доверять. — Из-за Зоны? — Из-за всего, — пожимает она плечами. — Из-за отца, из-за матери, из-за того, что я всегда должна быть сильной. А когда ты сильный... тебе кажется, что если ты покажешь слабость, то все рухнет. — И что? — он сжимает ее колено. — Рухнуло? — Пока нет, — она смотрит на него. — Но с тобой... с тобой я чувствую, что могу рухнуть. И мне страшно. — Мне тоже страшно, — тихо говорит он. — Я никогда... — замолкает, подбирая слова. — Я никогда никому не говорил, что люблю. Даже не знал, что умею. А с тобой... с тобой это вырвалось само. Я не хотел. Не планировал. — И что теперь? — спрашивает Лиза. — Не знаю, — он смотрит на нее. — Но я не хочу это терять. Они подъезжают к ее дому. Саша глушит двигатель, и в салоне становится тихо — только дождь шелестит по крыше. — Приехали, — говорит он. — Приехали, — повторяет она, но не двигается. Они сидят, глядя на освещенные окна особняка. Там, внутри, ее жизнь — родители, крестный, запреты, война. А здесь, в машине, — он. — Не хочу уходить, — шепчет Лиза. — Я знаю, — он гладит ее пальцы. — Но надо. — Надо. Она тянется к нему. Целует — коротко, почти по-дружески. Он отвечает — нежно, почти по-родственному. — Спасибо, — говорит она, открывая дверь. — За что? — За то, что спас меня в клубе. За то, что... — не договаривает. — За всё. Она выходит из машины, и холодный воздух бьет в лицо, прогоняя остатки сна. Лиза идет к дому, чувствуя его взгляд на своей спине. У двери оборачивается. Саша сидит за рулем, смотрит на нее. В свете уличного фонаря его лицо кажется бледным, уставшим. Но глаза — глаза светятся. Она машет рукой. Он кивает. Лиза поправляет платье — мокрое, мятое, с зацепившейся ниткой на подоле, — проводит рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок. Пальцы путаются в спутанных, еще влажных прядях. — Черт, — шепчет она. В особняке почти все окна темные. Только приглушенный свет в гостиной, но Лиза надеется, что это просто ночник. Родители уже должны спать. Она аккуратно открывает дверь своим ключом, стараясь не шуметь, прокрадывается в прихожую, снимает туфли — каблуки предательски стучат по паркету, и она замирает на секунду, затаив дыхание. Тишина. — Пронесло, — выдыхает она и делает шаг к лестнице. — Лиза? Голос матери — мягкий, но в нем сталь. Лиза замирает, закрывает глаза. Блядь. Она поворачивается. Из кухни выходит Аня — в халате, с чашкой чая в руках. За ней — Паша, Леха, Настя. Все четверо сидят за кухонным столом, и по тому, как они смотрят на нее, Лиза понимает: ее ждали. — Вы чего не спите? — голос звучит фальшиво-бодро, даже для нее самой. — А ты где была? — Паша встает, смотрит на нее в упор. Взгляд тяжелый, пронзительный. — Гуляла, — пожимает она плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — С девчонками в клубе. — В клубе, — повторяет Леха. Тоже встает, обходит стол, приближается. — В каком? — В «Фениксе». Не знаю, какая разница. — А почему от тебя пахнет потом и мужским одеколоном? — тихо спрашивает Аня. Голос дрожит. Лиза чувствует, как кровь приливает к лицу. Щеки горят. Она знает, что выглядит так, будто ее... будто она... Она кусает губу, подбирает слова. — Там был один парень. Приставал. Его выгнали. — А запах? — Леха останавливается в шаге от нее. В глазах — подозрение пополам с чем-то более страшным. С пониманием. — Он на меня пролил свой напиток, — врет Лиза. — Я пошла в уборную, оттирала. Платье мокрое. — И помаду размазала? — Настя подходит ближе, смотрит на ее губы. В голосе — не злость. Сострадание. Это почти хуже. Лиза проводит пальцами по губам. Точно — помада размазалась, еще в машине. Когда он целовал ее. Когда она целовала его. Когда они... — Я просто... — начинает она. — Садись, — перебивает Паша. Голос жесткий, не терпящий возражений. — Пап, я устала, я спать хочу... — Я сказал — садись. Лиза садится. На край стула, выпрямив спину, готовая к обороне. Аня ставит перед ней чашку чая — машинально, на автомате. Леха садится напротив, скрещивает руки на груди. Паша ходит по кухне, не в силах усидеть на месте. — Ты была с ним, — говорит он не вопросом. — С кем? — Не играй со мной, Лиза. Она молчит. Смотрит в чашку, на темную поверхность чая, в которой отражается ее лицо — разбитое, виноватое, счастливое. Черт, она, наверное, светится. Идиотка. — Мы просто гуляли, — тихо говорит она. — Он подвез меня. — Кто — он? — голос Паши становится тише, опаснее. Лиза поднимает глаза. Смотрит на отца, на Леху, на мать, на Настю. Все они ждут. Все они знают. Врун из нее такой же хороший, как из Саши — честный человек. — Костенко, — выдыхает она. Тишина взрывается. — Я же говорил! — Паша бьет ладонью по столешнице. — Я же запретил! — Пап... — Ты понимаешь, что он использует тебя? — Леха подается вперед. — Что его отец хочет через тебя уничтожить нас? — Саша не такой, — Лиза чувствует, как голос начинает дрожать. — Он не такой, как его отец. — Откуда ты знаешь? — Аня садится рядом, берет ее за руку. — Лизочка, ты такая молодая, ты... — Я знаю, мама, — вырывает руку Лиза. — Я знаю, потому что он сказал, что любит меня. Потому что он ушел из дома, когда отец приказал ему использовать меня. Потому что он... Она замолкает. Потому что не может сказать остальное. Потому что не может сказать, что он был первым. Что он был нежным и грубым одновременно. Что он смотрел на нее так, будто она — весь его мир. — Что — он? — тихо спрашивает Настя. — Ничего, — Лиза встает. — Я устала. Я спать. — Лиза, — Паша преграждает ей путь. — Если ты еще раз встретишься с ним... — Что? — она смотрит на отца в упор. — Что ты сделаешь? Посадишь меня под домашний арест? Отправишь в монастырь? Убьешь его? Убьешь меня? — Не искушай судьбу, — цедит он. — Паша, — Аня касается его плеча. — Не сейчас. Дай ей отдохнуть. — Она встречается с сыном врага! — он почти кричит. — Она это знает, — Леха встает, подходит к Лизе, смотрит сверху вниз. — Иди, племянница. Отдохни. Завтра поговорим. Лиза смотрит на крестного. В его глазах — не злость. Понимание. И что-то еще, похожее на одобрение. — Спокойной ночи, — шепчет она и выходит из кухни. На лестнице она слышит приглушенные голоса. Паша что-то говорит, Аня отвечает, Леха вставляет свои пять копеек. Они спорят. О ней. Лиза заходит в свою комнату, закрывает дверь, прислоняется к ней спиной. Платье все еще мокрое. Волосы спутанные. Губы горят. Она подходит к окну. Внизу, у ворот, уже никого. Саша уехал. Но в груди все еще тепло. И Зона молчит. Не предупреждает, не злится, не пугает. Просто молчит. И это самое страшное. Лиза снимает платье, смотрит на себя в зеркало. На плечах — следы от его пальцев. На шее — засосы, которые она не заметила в машине. На бедрах — синяки. — Идиотка, — шепчет она. Но улыбается. Внизу, на кухне, все еще горит свет. Паша не спит. Леха наливает себе виски. Аня плачет на плече у Насти. Они знают. Догадываются. Боятся. Но Лиза больше не боится. Она уже сделала свой выбор. Даже если он неправильный. Лиза садится на кровать, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку. Платье валяется на полу, туфли брошены у двери. Она даже не нашла сил на душ — просто натянула старую футболку и забралась с ногами на постель. Стук в дверь, короткий, уверенный. — Лиз, не спишь? Дядя Леша. Она узнает его постукивание из тысячи. — Да, — голос хриплый, но она не кашляет. Просто выдыхает. Дверь открывается. Леха заходит, прикрывает за собой. В руке у него что-то блестит — маленький, знакомый прямоугольник. Он подходит к кровати, садится на край, смотрит на нее с хитрым прищуром. — Это твое? — он протягивает обертку из-под презерватива. Лиза зажмуривается. Вот оно. Сейчас начнется. Сейчас он закричит, или позовет отца, или будет читать нотации. Или, что хуже, посмотрит с разочарованием. Она сжимает пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Лиз, — голос Лехи спокойный. Она не открывает глаза. — Дядя Леш, я... — Ты чего зажмурилась? — он хмыкает. — Думаешь, я тебя жрать буду? Она осторожно приоткрывает один глаз. Леха сидит, откинувшись на спинку кровати, и смотрит на нее с усмешкой. Не злой. Не разочарованной. Хитрый. Как кот, который утащил сосиску и доволен собой. — Моя девочка трахнула этого пацаненка? — спрашивает он, и в голосе — гордость пополам с весельем. Лиза смущенно кивает. Щеки горят так, что, кажется, можно яичницу жарить. — Да, — шепчет она, еле слышно. Леха выдыхает — шумно, протяжно, с улыбкой. — Дааа, — тянет он, покачивая головой. — Наконец-то. А я уж думал, ты до тридцати лет в девках проходишь. Лиза открывает глаза шире. — Что? — А что? — он пожимает плечами. — Ты думаешь, я слепой? Вижу, как ты на него смотришь. Как он на тебя. Еще в тот первый день, когда ты пришла с синяками, я понял — будет дело. — Дядя Леш! — она прикрывает лицо руками. — А презерватив, — он крутит обертку в пальцах, — который я тебе в сумку положил две недели назад, не пропал даром. Я уж думал, выбросишь. Лиза опускает руки. Смотрит на него. — Это ты... это ты положил? — А кто? — он усмехается. — Папа? Он бы тебя за такие дела в монастырь упек. А я... я знаю, что молодость — она одна. — И ты не злишься? — шепчет она. — А зачем? — он смотрит на нее серьезно. — Ты взрослая. Сама принимаешь решения. И если ты выбрала его... значит, есть за что. Лиза чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Не от стыда. От облегчения. От того, что хоть кто-то из семьи не осуждает. — Дядя Леш, — она хватает его за руку. — Он... он хороший. Правда. — Верю, — он гладит ее по волосам, как в детстве. — Рассказывай. — Что? — она моргает. — Всё, — он откидывается на спинку, устраивается поудобнее. — Не бойся, я никому не скажу. Лиза смотрит на него — на его добрые глаза, на усмешку, на то, как он сидит на краю ее кровати, как в старые времена, когда она была маленькой и плакала из-за разбитых коленок. И не может удержаться. — Это было в машине, — выдыхает она. — В машине? — Леха приподнимает бровь. — Романтично. — Заткнись, — она пихает его в плечо, но улыбается. — Мы поругались в клубе, потом помирились, потом... потом он отвез меня в переулок. — Прямо в переулке? — В машине! — она смеется. — На заднем сиденье. Там тесно. — А он? — Леха подается вперед. — Нормальный? Не сломал тебя? Лиза краснеет еще сильнее. — Дядя Леш! — Что? Я серьезно спрашиваю. Ты у меня одна. Если что не так — я ему яйца отрежу. — Всё так! — она закрывает лицо руками. — Всё так, господи... — Ну и хорошо, — он гладит ее по голове. — А то я переживал. Девственность — это важно. — Ты переживал? — она опускает руки, смотрит на него. — А то, — он кивает. — Думал, ты засохнешь в своей борьбе. — Дядя Леш! — Ладно-ладно, молчу, — он поднимает руки. — Рассказывай дальше. Он нежный был? Или грубый? Лиза закрывает лицо подушкой, но сквозь ткань бормочет: — И то, и другое. — Хороший мальчик, — одобряет Леха. — Знает, когда надо быть мужиком, а когда — лапочкой. — Ты невыносим, — Лиза отбрасывает подушку, но глаза смеются. — А ты моя крестница, — он щипает ее за щеку. — И я тебя любую люблю. Даже после того, как ты трахнула сына нашего врага. — Дядя Леш, прекрати! — Не могу, — он усмехается. — Я счастлив. Ты наконец-то стала женщиной. Она смотрит на него, и в груди разливается тепло. Не то, от Саши. Другое. Семейное. — Спасибо, — шепчет она. — За то, что не осудил. — За что осуждать? — он встает, треплет ее по макушке. — За то, что ты живая? За то, что любишь? Дура. Он идет к двери, но останавливается. — И Лиз? — М? — Если он сделает тебе больно, — Леха оборачивается, и в глазах — сталь, — я его сам прикопаю. Где-нибудь в лесу. Без свидетелей. — Договорились, — она улыбается. — А пока, — он достает из кармана пачку. — Держи. Запас карман не тянет. Лиза смотрит на три презерватива, которые он бросает на кровать. Краснеет до корней волос. — Дядя Леш! — Что? — он усмехается. — Я же не хочу стать дедушкой в ближайшее время. Она запускает в него подушкой, но он ловит, смеется и выходит, закрывая дверь. Лиза остается одна. Смотрит на обертку, которая выпала из куртки. На три новых, которые бросил крестный. И улыбается. За окном все еще идет дождь. А в груди — тепло. И Зона молчит. Но теперь Лиза знает: она не одна. Даже если весь мир против — у нее есть дядя Леша. И он никогда не предаст.