Сладкий яд

Вечером Лиза стоит перед зеркалом и не узнает себя. Черное платье — любимое, то самое, которое она надевает раз в год по обещанию. Чуть выше колена, открытые плечи, ткань струится по телу, подчеркивая то, что обычно скрыто под спортивными тентами и шортами для борьбы. Волосы распущены — светлые, непослушные, падают на плечи. Каблуки — тоже черные, острые, как кинжалы. Она выглядит хорошо. Даже очень. Но в глазах — неуверенность. — Лизка, ты чего копаешься? — кричит из коридора Юля, одна из однокурсниц. — Мы опаздываем! — Иду, — отвечает она, поправляет помаду и выходит. В машине три девчонки — Юля, Катя и Света. Они громко смеются, обсуждают парней, делятся историями о бывших, которые «недостойны». Лиза слушает и молчит. У нее нет таких историй. У нее вообще ничего нет, кроме Зоны и Саши, о котором она поклялась забыть. В клубе шумно, душно, пахнет потом и дешевым алкоголем. Девчонки быстро теряются в толпе, Лиза остается у барной стойки, заказывает мохито и смотрит на танцпол. Она здесь не впервые, но все равно чувствует себя неуверенно. На фоне однокурсниц, которые уже умудрились закадрить трех парней и сейчас отплясывают в окружении поклонников, она выглядит как замороженная рыба. — Ты чего грустная? — кричит ей Юля, пробегая мимо. — Танцуй, расслабься! — Ща, — врет Лиза. Она допивает мохито, идет в уборную. Там тише, не так сильно долбит музыка. Она смотрит на себя в зеркало — глаза чуть грустные, помада на месте, платье сидит идеально. Хоть раз в жизни она хочет почувствовать себя просто девушкой. Не бойцом, не дочерью Паши Вершинина, не носителем Зоны. Просто Елизаветой, двадцать два года, которая хочет танцевать и смеяться, как все. Дверь открывается, заходит мужик. Лиза напрягается сразу — чутье никогда не подводило. Мужик нетрезвый, шатается, но глаза — нахальные, оценивающие. — Девушка, а ты чего тут одна? — он подходит ближе. — Я занята, — Лиза отворачивается, делает вид, что поправляет волосы. — Ну и что, — он подходит еще ближе, встает слишком близко. — Я тоже занят. Тобой. — Отойди, — голос Лизы становится жестче. — Какая строгая, — он усмехается, тянет руку к ее талии. — А мне такие нравятся. — Я сказала — отойди. Она отталкивает его — резко, со всей силы. Мужик качнулся, но не упал. Глаза налились злостью. — Сучка, — цедит он, хватает ее за лицо, сжимает пальцами так, что она не может двинуться. Пальцы въедаются в щеки, размазывая помаду, ногти царапают кожу. — Я с тобой по-хорошему, а ты... Он не успевает договорить. Чья-то рука хватает его за шкирку и дергает назад так, что мужик отлетает к стене. Лиза видит кожаную куртку, широкие плечи, темные волосы. И слышит голос — низкий, хриплый, до боли знакомый. — Ты охуел, придурок? Саша. Он не смотрит на нее. Смотрит на мужика, и в глазах — такая ярость, что даже Лизе становится не по себе. — Я его знаешь? — мычит мужик, пытаясь подняться. — Сейчас узнаешь, — Саша хватает его за грудки, вышвыривает в общий зал, как нашкодившего кота. Мужик падает прямо посреди танцпола, раскинув руки, и музыка чуть затихает — кто-то оборачивается, кто-то свистит. Лиза выходит следом, вытирает размазанную помаду тыльной стороной ладони. Саша стоит над мужиком — в черной кожанке, которая застегнута не до конца, и отчетливо видны ключицы, татуировки, сильные руки. Черные брюки, ремень с тяжелой пряжкой. Он выглядит как хищник, который вышел на охоту. — Вставай, — цедит он. Мужик поднимается, шатается. — Ты вообще кто такой? — Я тот, кто сейчас заставит тебя жрать твои зубы, если ты не свалишь, — Саша берет его за грудки, встряхивает так, что голова болтается. — Если ты еще раз подойдешь к ней — я тебе член оторву и заставлю сожрать. Ты понял меня, петух? Мужик бледнеет. Кивает. Саша отпускает его, и тот буквально вылетает из клуба, расталкивая толпу. Музыка снова становится громкой, танцы продолжаются. Никто не помнит, что случилось пять секунд назад. Только пара человек смотрят на Сашу с уважением и страхом. К Лизе подбегает Юля. — Лизка! — она хватает её за руку. — Ты в порядке? Кто этот красавчик? — Друг, — выдыхает Лиза. — Друг? — Юля поднимает бровь. — У тебя есть такие друзья? И ты молчала? — Потом, Юль, — Лиза вырывает руку. Саша уже рядом. Смотрит на неё сверху вниз. В глазах — всё. Ярость, облегчение, голод. — Пошли, — говорит он, берёт её за руку. — Куда? — Не здесь. Он ведет её через толпу, не отпуская. Пальцы сжимают её запястье — не больно, но требовательно. Лиза не сопротивляется. Она не знает, зачем. Не знает, почему сердце колотится так, будто она только что пробежала марафон. Не знает, почему внутри Зона довольно урчит, хотя она должна ненавидеть этого человека. Они выходят через черный ход — тусклый коридор, запах сырости, гул музыки за стеной. Дверь захлопывается, отрезая клубную вакханалию. В переулке тихо — только где-то далеко сигналит машина и капает с крыш. Небо затянуто тучами, вот-вот пойдет дождь. — Ты совсем дура? — Саша разворачивается к ней, и голос его — не тот, что минуту назад. В нем злость. Настоящая, кипящая. — Ты понимаешь, что с тобой могло случиться? — Со мной? — Лиза вскидывает голову. — Я сама могу за себя постоять. Я не нуждаюсь в твоей защите, Костенко. — Да неужели? — он усмехается, кривит губы. — А что ты сделала бы, если б я не пришел? Убила бы его? Прямо в клубе? Чтобы твоя Зона вышла наружу при ста свидетелях? — Заткнись! — Нет, это ты заткнись! — он делает шаг к ней, и она отступает, упирается спиной в холодную стену. — Ты не понимаешь, насколько ты уязвима. Ты думаешь, что сильная. Думаешь, что справишься. А ты — просто девчонка, которая не умеет просить о помощи. — Я не просила тебя вмешиваться! — А я и не ждал! — он бьет кулаком по стене рядом с её головой. Штукатурка осыпается. — Я увидел, как этот мудак к тебе пристает, и всё. У меня в голове что-то щелкнуло. Я не думал. Я просто... Он замолкает, тяжело дышит. Лизе видно, как ходит ходуном его кадык, как сжаты челюсти. — Что? — шепчет она. — Что — просто? — Просто понял, что готов убить за тебя, — он смотрит ей в глаза. — И мне плевать, что ты меня ненавидишь. Плевать, что твой отец запретил. Плевать, что мой выгнал. — Твой отец выгнал тебя? — Да, — он усмехается горько. — За то, что я отказался быть его марионеткой. За то, что сказал, что люблю тебя. Лиза замирает. Смотрит на него — на разбитую бровь, на синяк под глазом, на уставшее лицо. И внутри что-то ломается. Стена, которую она строила все эти дни. — Ты следил за мной? — спрашивает она. — Нет, — Саша усмехается. — Я пришел выпить. Забыться. Не думать о тебе. — И как успехи? — Хреново, — он смотрит на неё в упор. — Я везде тебя вижу. В каждом стакане. В каждой песне. В каждой суке, которая на меня смотрит. — А много на тебя смотрят? — Много, — он делает шаг к ней. — Но мне нужна только одна. — Саша... — начинает она. — Не надо, — он отворачивается, проводит рукой по лицу. — Не надо меня жалеть. Я сам выбрал. И сам за все отвечу. — А я? — она хватает его за рукав, разворачивает к себе. — А я? Ты думаешь, мне легко? Мне запретили с тобой даже разговаривать. Мать плакала. Отец сказал, что если я еще раз тебя увижу, он... он не знаю что сделает. — И что ты выберешь? — он смотрит на неё. — Меня или их? — Не ставь меня перед выбором! — А он уже есть! — он почти кричит. — Ты должна решить, Вершинина. Сейчас. Потому что я не могу больше. Я не могу жить без тебя, но и жить с мыслью, что ты меня боишься — тоже не могу. — Я не боюсь тебя, — шепчет она. — Я боюсь себя. Боюсь, что причиню тебе боль. Боюсь, что Зона вырвется. Боюсь, что... Он не дает ей договорить. Хватает за плечи, притягивает к себе. — Посмотри на меня, — говорит он. — Посмотри. Она поднимает глаза. В них — слезы, которые она не может сдержать. — Ты не причинишь мне боль, — говорит он тихо. — Даже если захочешь. Я слишком живучий. — Ты не знаешь... — Знаю, — он касается её щеки, вытирает слезу. — Я видел твою силу. И я не боюсь. Сверху падает первая капля. Потом вторая. Дождь начинается внезапно — холодный, осенний, хлещущий по лицу, по плечам, по черному платью, которое намокает и липнет к телу. — Черт, — Лиза поднимает голову к небу. — Машина в конце переулка, — Саша хватает её за руку. — Пошли. Они бегут под дождем. Туфли скользят по мокрому асфальту, Лиза чуть не падает, но он держит крепко, не отпускает. У старого серого седана он открывает дверь, почти заталкивает её внутрь, сам обходит, садится за руль. В салоне тихо. Только дыхание — сбитое, тяжелое. И дождь барабанит по крыше, заливает стекла, превращая мир за окном в серую размытую акварель. Лиза сидит, прижимая руки к груди. Платье промокло насквозь, волосы слиплись, по лицу течет вода — то ли дождь, то ли слезы, она уже не разбирает. — Саша, — говорит она тихо. — Мм? — Я боюсь. — Чего? — Всего, — она поворачивается к нему. — Я боюсь, что завтра пожалею. Что проснусь и пойму, что сделала ошибку. Что твой отец... что мой отец... — Не думай о завтра, — он смотрит на неё. — Думай о сейчас. Саша наклоняется. Медленно, будто даёт ей время отстраниться. Она не отстраняется. Его рука ложится на её затылок, пальцы перебирают мокрые волосы. Губы касаются её губ — нежно, почти невесомо, совсем не так, как в раздевалке. Лиза закрывает глаза. Чувствует его дыхание, его тепло, его руки, которые скользят по её плечам, притягивают ближе. — Я не хочу тебя терять, — шепчет он в её губы. — И я, — отвечает она. Дождь заливает стекла. Машина стоит в темном переулке. А они — в ней — пытаются забыть, кто они. Хотя бы на эту ночь. Поцелуй не прерывается ни на секунду, когда Лиза перетекает к нему на колени. Это плавное, вязкое движение, словно она всегда там и была — бедра раскрываются, юбка черного платья задирается, обнажая липкую от жара кожу, которая тут же приникает к жесткой ткани его джинсов. Она вжимается в него так плотно, что между ними не остается ни воздуха, ни сомнений. Только жар. Только влага. Только этот бесконечный, сводящий с ума поцелуй. Она выгибается, играя спиной, и специально, медленно, с той дразнящей неспешностью, от которой у него съезжает крыша, проезжается бедрами по его напряженным мышцам. Даже через джинсы она чувствует, как он мгновенно, тяжело, почти болезненно реагирует. Твердый, горячий, пульсирующий — он упирается в нее, и от этого осознания у Лизы внутри все сжимается в сладкой судороге. — Сука… — выдыхает Саша, отрываясь от ее губ на долю секунды. Голос низкий, хриплый, срывающийся. — Ты меня с ума сводишь… Он не дает ей ответить. Зубами цепляется за вырез на ее платье и резко, нетерпеливо тянет вниз, оголяя грудь. Ткань трещит, но плевать. Лиза без лифчика. Будто знала, куда идет. А главное — зачем. Ее руки опускаются ему на плечи, пальцы впиваются в кожанку. Она намеренно, дразня, раскачивает бедрами, чувствуя, как он дергается под ней, как его дыхание сбивается, становится рваным, почти звериным. Он стонет — глухо, гортанно, прикрывая глаза, и этот звук разливается у нее внутри чем-то горячим, липким, запретным. Когда его рот смыкается на ее соске — влажно, жадно, с нажимом, — Лиза запрокидывает голову, впивается ногтями в его кожанку, прикусывает губу, пытаясь сдержать стон. Но Саша грубо тянет ее за волосы, расплетая прическу, и она выдыхает — сладко, протяжно, срываясь на стон. Мир сужается до влажного жара его языка, до ритмичных движений, от которых низ живота сводит сладкой, тянущей судорогой. Он резким движением сбрасывает с себя куртку, швыряет ее на заднее сиденье, затем ловким, отточенным движением откидывает водительское кресло назад. В следующую секунду Лиза уже лежит на спине, а он нависает сверху, переворачивая ее в своих цепких, больших ладонях, накрывая всем своим тяжелым, горячим телом. Она смотрит на его торс и не удивлена ни капли — под курткой тоже ничего. Ей это не мешает. Наоборот — она проводит ладонями по его груди, по жестким мышцам, по татуировкам, чувствуя, как он вздрагивает от каждого ее прикосновения. Его губы проходятся по ключице — влажно, с нажимом, задерживаются на яремной ямке, втягивают кожу, оставляя след, который уже начинает гореть. Кончик языка прочерчивает линию вниз, к груди, и обратно, к шее. Он кусает — чувствительно, но не больно, а так, что каждый укус отзывается пульсацией между ног. Ее ногти скользят по его спине, надавливают, обещая алые полосы, и он выгибается от этого прикосновения, выдыхая сквозь зубы: — Блядь… Звук пряжки, рвущейся из петель, кажется ей невероятно громким. Шорох молнии, шорох ткани — и вот его бедра уже освобождены. Она опускает взгляд: член в его руке, тяжелый, пульсирующий, с уже выступившей каплей смазки на темной головке. Саша проводит большим пальцем, собирая влагу, размазывает по натянутой коже, и Лиза завороженно следит за этим движением, чувствуя, как внутри нее самой становится влажно, горячо, почти болезненно пусто. Он разводит шире ее бедра коленями, открывая, и нависает, опираясь на одну руку. — Резинка есть? — хрипло, низко спрашивает он, и в его голосе столько оголенной правды, столько желания, что у Лизы на миг перехватывает дыхание. Она кивает, тянется к сумке, нащупывает знакомую фольгу. Саша накрывает ее пальцы своей ладонью, забирает упаковку. Зубы разрывают фольгу, он не отводит взгляда от ее глаз, словно гипнотизирует, прожигает, пока ловкие пальцы раскатывают кольцо латекса по стволу. — Ты девственница? — он опирается на обе руки по бокам от ее головы, нависая всем телом. В глазах пылает огонь, зрачки расширились настолько, что Лиза почти не видит его зеленую радужку. Вопрос формальный, но в нем — напряжение, почти неверие. Она смотрит на него снизу вверх. Влажная, раскрытая, дрожащая. — Да, — шепчет она. Потом добавляет, с вызовом, чтобы не показаться слабой: — Если не считать вибратора. Саша замирает. На секунду — абсолютно. В его глазах — удивление, настоящее, живое, которое он не пытается скрыть. — Вау, — выдыхает он. Голос севший, хриплый. — Неожиданно. Он смотрит на нее так, будто видит впервые. Будто только что понял, что эта девушка, которая положила его на лопатки, которая чуть не убила его своей Зоной, которая бьет больнее любого мужика — она ни разу не была с мужчиной. — Ты серьезно? — переспрашивает он, все еще не веря. — Никогда? Ни с кем? — Я сказала — нет, — Лиза чувствует, как щеки заливает жаром. — У тебя проблемы со слухом, Костенко? — Просто… — он усмехается, но в усмешке нет насмешки. Только удивление пополам с чем-то еще, нежным, почти благоговейным. — Я думал, у тебя за спиной полно козлов, которые не умели довести тебя до оргазма. А тут… Он наклоняется ближе, касается губами ее лба. — Приятно быть первым у такой, как ты, — шепчет он. — Пошел ты на… Лиза не успевает договорить. Его язык касается ее промежности сквозь нижнее белье — влажно, горячо, настойчиво, — и она задыхается, впиваясь ногтями в обивку сиденья, царапая кожу. Этот сукин сын знает, как свести девушку с ума. Бесит. И возбуждает одновременно. Он цепляется зубами за резинку, тянет вниз — медленно, мучительно, так, что каждая секунда превращается в пытку. Когда кружево сползает, открывая ее — мокрую, горячую, готовую, — из нее действительно тонкой струйкой течет смазка. Саша слизывает ее, медленно, смакуя, раздвигает языком ее горячие складки и вкушает так, будто она — самое сладкое, что он когда-либо пробовал. Он раздвигает ее пальцами — жестко, еще шире, впуская воздух, и его язык входит внутрь — глубоко, грубо, имитируя то, что будет дальше. Лиза мечется по сиденью, выгибается, хватает его за волосы, то отталкивая, то прижимая еще ближе, шепчет его имя вперемешку с ругательствами. — Саша… — стонет она, ловя себя на мысли, что, кажется, впервые зовет его по имени. — Господи… Он отстраняется, напоследок оставив влажный поцелуй с смачным звуком, от которого у Лизы мурашки бегут по всему телу. Нависает над ней, жадно впивается в ее губы, делясь с ней ее же вкусом, заставляя вкусить саму себя. Лиза хватает его за затылок, трется бедром о его колено, уже чуть ли не плача от желания, стонет ему в губы, зная, что потом будет ненавидеть себя за эту слабость перед Костенко. — Саш… — успевает выдохнуть она, прежде чем головка касается ее входа, скользит, собирая смазку, и чуть-чуть давит. Лиза зажмуривается. Запрокидывает голову, обнажая шею, и Саша пользуется этим — касается губами влажной кожи, но не кусает. Лишь мягко целует, проводя языком вдоль всей длины, вновь касаясь ключиц. А потом плавно, медленно, не торопясь входит. Она чувствует, как он растягивает ее — туго, почти до боли. Как каждое его движение раскрывает ее, как внутри становится тесно, горячо, полно. Лиза сжимает зубы, пытаясь не вскрикнуть, но боль — острая, короткая — вырывает из нее тихий, удивленный, болезненный выдох прямо ему в губы.  — Терпи, — шепчет он. — Сейчас пройдет. — Я терплю, — выдыхает она, цепляясь за его плечи. — Просто… медленнее. Он слушается. Замирает, давая ей привыкнуть, привыкнуть к тому, как он заполняет ее, как пульсирует внутри, как тяжело, глубоко он в ней. Она чувствует каждый миллиметр — как головка давит на стенки, как ствол растягивает мышцы, как они оба покрываются липким, горячим потом. — А ты узкая, — хрипло шепчет он ей на ухо, лизнув мочку. — Детка, не сжимайся так… — Не называй меня «детка», — ее пальцы впиваются в его волосы, притягивают к себе для очередного поцелуя. Она кусает его нижнюю губу, потому что чувствует, как он улыбается — весело, с чертиками в глазах, — и это бесит и заводит одновременно. Саша хмыкает — шумно, с тихим рыком, — и медленно двигается в ней. Его ладонь находит ее руку, пальцы переплетаются, прижимаются к сиденью над ее головой, гладя большим пальцем по ее сбитым костяшкам. Лиза протяжно стонет ему в губы, всхлипывает, жмурится, когда боль возвращается короткими вспышками, но заставляет мышцы живота расслабиться, принять его. Жар в салоне становится невыносимым. Стекла запотевают, их тела блестят от пота, и Лиза чувствует каждую мышцу его спины под своими пальцами, каждое движение бедер, каждый сбитый вздох. Он входит глубже, быстрее, грубее, и она отвечает — подается навстречу, обхватывает его ногами, притягивает ближе. — Откуда у тебя презерватив? — спрашивает он сквозь сбившееся дыхание, почти вбиваясь в ее податливое тело. — Крестный дал, — Лиза не врет, жмурясь от легкой, саднящей боли, которая тут же сменяется невероятным, разливающимся по всему телу удовольствием. — Хороший у тебя крестный, — усмехается Саша. — Всем бы такого. Она хочет врезать ему, укусить, но он сам склоняется к ней, вминается языком в ее рот, ловя ее стоны, ее дыхание, которые с каждым его толчком становятся все громче, все откровеннее, жаднее. Он сам на грани — из его уст вылетают и маты, и ее имя, когда Лиза царапает его грудь, касается татуировок на ребрах, сжимается вокруг его члена. Боль иногда напоминает о себе резкими вспышками, и она в такие моменты вгрызается в его шею, кусает влажную от пота кожу, касается кончиком языка напряженного кадыка, иногда проводя по нему большим пальцем. Толчки становятся сильнее, быстрее. Саша гонится за ее оргазмом, пытаясь в первую очередь довести ее. Он прижимает руку к ее горлу — не сильно, но ощутимо, так, что она на миг задыхается, зажмурившись. Толчок. Еще один. Сильнее. Ее тело выгибается дугой, мышцы сжимают его с такой силой, что Саша гортанно стонет, сжав одной рукой ее пальцы в своей ладони, а она впивается ногтями ему в спину, оставляя кровавые полосы. Внутри нее все пульсирует, сокращается, выжимает из него последние силы. Они замирают на мгновение. Только тяжелое, прерывистое дыхание срывается с губ. За окном начинается дождь — сначала редкие капли, потом ливень. Вода стекает по стеклу машины, словно наперегонки друг с другом. Саша переносит вес на локти, не выходя из нее. Его лоб касается ее лба. Он тяжелый, жаркий, и Лиза чувствует, как бьется часто, сбивчиво его сердце — в унисон с ее собственным. Он смотрит на нее, и в его глазах, впервые, нет цинизма. Только усталость, только нежность, только то, что он не позволил бы себе произнести вслух. Лиза проводит кончиками пальцев по его скуле, по влажным волосам на затылке, и он прикрывает глаза, словно это прикосновение было самым интимным из всего, что между ними только что случилось. Но когда Саша открывает их снова, в зрачках снова загорается знакомый бесенок. Он усмехается, чуть сжимает ее бедро пальцами, и в его голосе звучит прежняя, привычная хрипотца: — Передай крестному, что презик использован по назначению. Лиза усмехается в ответ — устало, счастливо, сквозь все еще бьющую в висках пульсацию. — Обязательно, — шепчет она. — Он будет в восторге. Саша тихо смеется — первый раз за весь вечер, первый раз за все время, что она его знает. По-настоящему, без надрыва, без цинизма. А за окном все так же хлещет дождь. И Лизе кажется, что этот ливень смывает с них все — ненависть, долги, прошлое. Оставляя только здесь и сейчас. Они смотрят друг на друга. И не знают, что будет завтра. Но сейчас — сейчас это не важно.