Сжигая мосты

Они друг друга ненавидели задолго до того, как научились ненавидеть правильно. В школе искусств все знали: Кислов и Хенкин — две стороны одной медали, только вот медаль эта гнилая, ржавая, и края у нее острые, как бритва. Один — тихий, вечно в себе, с руками, перепачканными тушью, с взглядом исподлобья, от которого мурашки. Второй — громкий, дерзкий, с гитарой наперевес и ухмылкой, за которой прячется такая бездна, что страшно заглянуть. Их посадили за одну парту в начале сентября. Ошибка. Фатальная ошибка. С первого дня между ними возникло поле напряжения — физическое, почти осязаемое. Когда их руки случайно соприкасались на парте, оба отдергивали их так, будто обожглись. Когда их взгляды встречались, воздух вокруг искрил так, что, казалось, можно увидеть голубые разряды. — Подвинься баран, — цедил Боря, когда Ваня слишком близко пододвигал свой альбом. — Ты много места занимаешь. — Сам подвинься, — тихо огрызался Кислов, даже не поднимая глаз. В его голосе всегда было это спокойное презрение, которое бесило сильнее мата. — Ты че там рисуешь? Сопли свои? — Иди ты. Классика. Они могли не разговаривать неделями, а потом взрываться из-за любой мелочи. В раздевалке толкались локтями так, что синяки оставались. На переменах расходились по разным углам, но взглядами сверлили друг друга так, будто пытались прожечь дыру. Никто не знал, что на самом деле Боря Хенкин думает о Кислове чаще, чем дышит. Что по ночам он лежит в своей кровати, смотрит в потолок и представляет, как заламывает тонкие запястья Вани, как зажимает его в углу, как кусает его шею до крови. А потом представляет другое — как Ваня смотрит на него не с презрением, а с чем-то другим, и от этого становится так тошно и так сладко, что хочется биться головой об стену.