Сжигая мосты

Октябрь. Холодный, гнилой, с дождями, от которых промокаешь до костей даже сквозь куртку. В тот день Боря был не просто не в духе — он был взведен до предела, как курок. С самого утра всё валилось из рук: гитара расстроилась, препод по литературе наехал, мать звонила и орала про деньги. А тут ещё этот Кислов сидит через парту и смотрит на него своими глазищами, будто видит насквозь, будто знает всё, что у Бори внутри гниет и разлагается. На большой перемене они столкнулись в коридоре. Буквально. Ваня выходил из класса, уткнувшись в телефон, и врезался прямо в Борю. Карандаши, которые он держал в руке, рассыпались по грязному полу, закатываясь под ноги проходящим мимо ученикам. — Смотреть надо, бля! — рявкнул Хенкин. Его глаза горели бешеным огнем, кулаки сжались сами собой. — Сам смотри, — Кислов даже не наклонился за карандашами. Просто стоял и смотрел в упор. В его взгляде не было страха. Вообще ничего не было. Пустота. — Толпа ходячая. — Ты че сказал? Боря схватил его за воротник школьной формы и прижал к стене так, что затылок Вани глухо стукнул о штукатурку. Мимо прошмыгнули младшеклассники, делая вид, что ничего не видят. Учителя где-то в другом конце коридора не обращали внимания.Словно для них это уже обыденная история и все это адекватно. — Отпусти, — спокойно сказал Ваня, глядя прямо в глаза. Ни тени страха. Ни капли. И это спокойствие было хуже пощечины. — А то что? — Боря приблизил лицо вплотную. Он чувствовал его дыхание на своих губах — теплое, с мятной жвачкой. Видел каждую ресницу, каждую пору на бледной коже. — Позовешь своего папу? Или сам че-то сделаешь? Ты же ссыкун, Кислов. Ты всегда был ссыкуном. — А ты всегда был дебилом, — тихо ответил Ваня. — Отпусти, Хенкин. Пока сам не пожалел. — Угрожаешь? — Предупреждаю. Боря сжал кулак. Удар мог бы быть. Должен был быть. Всё внутри кричало: бей, бей эту мразь, сотри с него эту спокойную рожу. Но в последний момент что-то щелкнуло. Боря смотрел на этого придурка, на его мокрые от дождя ресницы, на капельку воды, стекающую по виску, на то, как вздрагивает кадык, когда тот сглатывает, на то, как расширяются зрачки, и вдруг понял, что не может ударить. Потому что хочет совсем другого. — Ты даже не представляешь, чего я хочу, — выдохнул Боря одними губами, почти неслышно. Глаза Вани дернулись, зрачки расширились еще больше. Он понял. Он всё понял. И тогда Боря сделал это. Вместо удара он дернул Ваню на себя и впился в его рот поцелуем. Это был не поцелуй — это было нападение. Злое, жесткое, безжалостное. Боря кусал его нижнюю губу, тянул, пока не почувствовал металлический привкус крови. Языком толкнулся внутрь, грубо, требовательно, исследуя, захватывая территорию. Он облизал его нёбо, прошелся по зубам, нашел язык Вани и сплелся с ним в борьбе. Рука с воротника переместилась на затылок, сжала волосы и дернула, запрокидывая голову Вани, открывая его горло. Боря оторвался от губ на секунду, чтобы впиться зубами в шею — сильно, до синяка, до следа, который не пройдет неделю. Ваня выдохнул, резко, со свистом, но не закричал. Вместо этого он сам вцепился зубами в губу Бори в ответ, с такой же злостью, с такой же голодной яростью. Их зубы столкнулись, языки сплелись в драке, кровь смешалась, капая на подбородки, на воротники школьной формы. Боря зарычал от боли и удовольствия одновременно, прижал Ваню к стене всем телом, чувствуя, как бешено колотится сердце у того в груди — или у него самого, уже не разобрать. Они целовались так, будто хотели сожрать друг друга. Без нежности, без ласки — звериный оскал, борьба за власть ртами. Боря вжимался в него бедрами, давая почувствовать, что с ним происходит. Ваня выгнулся навстречу, царапая ногтями затылок Бори, притягивая еще ближе. Это длилось минуту, две, вечность. Когда воздуха не осталось совсем, Боря оторвался, тяжело дыша. Слюна и кровь тянулись ниточкой между их губ. Губы у обоих были разбиты, распухшие, кровь текла по подбородкам. В глазах Вани больше не было пустоты — там горел черный, дикий огонь, от которого у Бори подкосились колени. — Я тебя убью когда-нибудь, — прошептал Ваня севшим голосом. — Попробуй, — ответил Боря и улыбнулся разбитыми губами. Он разжал руки и ушел, не оглядываясь. А Ваня сполз по стене и сидел так, пока не кончилась перемена, чувствуя вкус крови и чего-то еще, чего он боялся назвать.