Сжигая мосты

Ноябрь. Холод пробрался во все щели, даже в старые стены школы. На улице смеркалось рано, продленка заканчивалась в полной темноте, и дворники уже неделю не чистили дорожки. В тот вечер Ваня задержался в мастерской. Никого не было. Только запах масляных красок, скипидара, тишина и его альбом, в котором он рисовал одно и то же уже месяц — чужие руки, грубые, с обломанными ногтями, с мозолями от струн. Чужой затылок, где волосы завиваются на шее. Чужой рот в ухмылке, разбитая губа, капли крови. Дверь открылась без стука. На пороге стоял Боря. Замерзший, злой, с мокрыми от снега волосами, прилипшими ко лбу, с диким взглядом, от которого хотелось или бежать, или вцепиться зубами в глотку. Он был красивый. До тошноты красивый. Ваня ненавидел его за это. — Чего тебе? — спросил Ваня, даже не пытаясь закрыть рисунок. Пусть видит. Плевать. — Сигареты кончились. Дай закурить, — Боря прошел внутрь, будто имел право, будто это его территория. Он оставлял мокрые следы на полу. — Я не курю. — А, точно. Ты же у нас правильный, блядь. Маменькин сынок. Рисуешь свои картинки, дрочишь на них по ночам. — Зачем пришел, Хенкин? Боря молчал. Он прошелся по мастерской, разглядывая наброски на стенах. Этюды, портреты, натюрморты. Остановился перед одним — там был нарисован он сам. Со спины, с гитарой, но узнаваемо до мурашек. Он медленно повернулся и посмотрел на Ваню так, что у того внутри всё оборвалось и рухнуло в какую-то черную дыру. — Ты на меня весь месяц смотришь, — тихо сказал Боря. — Думаешь, я не замечаю? Думаешь, я слепой? Я каждую секунду чувствую твой взгляд на своей спине. Я просыпаюсь ночью и думаю — смотрит ли он на меня сейчас? Ваня сглотнул. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. — Иди ты. — Сам иди, — Боря шагнул ближе. Еще. Еще. Оказался вплотную. — Я тоже смотрю, понял? Смотрю так, что самому тошно. Думаешь, легко видеть тебя каждый день и не мочь? Думаешь, легко хотеть так, что кишки выворачивает? Повисла тишина. Слышно было только, как за окном воет ветер, и где-то капает вода из крана — кап, кап, кап, как отсчет до взрыва. Ваня поднялся со стула. Медленно, не сводя с Бори глаз. Они стояли друг напротив друга, разделенные сантиметрами, которые горели огнем. — И что теперь? — спросил Кислов, и голос его дрогнул. Впервые за долгое время. Боря ничего не ответил. Он просто шагнул вперед и схватил его за лицо обеими руками. Пальцы впились в скулы, больно, до синяков. Он притянул Ваню к себе и поцеловал. Но это было уже не так, как в коридоре. Не звериный наскок. Это было глубже. Медленнее. Боря целовал его так, будто пробовал на вкус впервые — осторожно, почти нежно, обводя языком контур губ, слизывая кровь с разбитой еще с прошлого раза губы. Он дышал в него, горячо, прерывисто, и его пальцы на скулах дрожали. Ваня выдохнул в его рот и приоткрылся. Языки встретились — уже не в драке, а в чем-то другом. Медленный танец, скольжение, исследование. Боря гладил языком его нёбо, задевал зубы, тянулся глубже. Ваня отвечал, запуская пальцы в мокрые волосы на затылке, притягивая ближе. Это было правильно. Это было единственное правильное, что было в их жизнях. Боря оторвался на секунду, посмотрел в глаза — мутные, с огромными зрачками — и снова припал к губам. Теперь жестче. Он кусал нижнюю губу, тянул, отпускал, зализывал укус. Ваня всхлипнул ему в рот — то ли от боли, то ли от чего-то другого. — Тихо, — прошептал Боря. — Кто нибудь услышит,кранты нам обоим. Руки Бори забрались под свитер Вани. Ладони были холодные, и Ваня вздрогнул, когда они коснулись горячей кожи живота. Боря гладил его — медленно, изучающе, проводил пальцами по ребрам. Ваня дернулся и закусил губу, чтобы не застонать. — Не смей молчать, — прошептал Боря ему в губы. — Я хочу тебя слышать. Он толкнул Ваню обратно на стул, тот сел, задохнувшись. Боря встал между его ног, навис сверху, и снова поцеловал — жадно, глубоко, до потери пульса. Одной рукой он держал Ваню за затылок, фиксируя, второй гладил шею, спускался к ключицам, к груди. Их языки сплетались и расплетались, дышали друг другом, пили друг друга. Поцелуй длился бесконечно — они отрывались на вдох и снова припадали, не в силах остановиться. — Я думал о тебе, — выдохнул Боря между поцелуями. — Каждую ночь. Ты снился мне. Ты подо мной, ты надо мной, ты рядом. Я просыпался и хотел сдохнуть. — Я тоже, — ответил Ваня, задыхаясь. — Я тоже, блядь. Боря опустился на колени перед стулом. Посмотрел на Ваню снизу вверх — и это было так неправильно, так унизительно и так возбуждающе, что у обоих перехватило дыхание. — Можно? — спросил Боря, положив руки на ремень Ваниных джинсов. Ваня кивнул, не в силах говорить.