Летний Цикламен

‎ Ли Минхо был наслышан о Хан Джисоне уже давно. ‎   Хан Джисон, владелец труппы «Шуйюнь», считалась одним из самых именитых артистов китайской оперы и исполнял амплуа хуадань, молодой кокетки, так и девиц в скромных одеждах. Превозносящие Хан Джисона театралы окружали его словно бесчисленные звёзды в ночном небе: если бы они, выстроившись в кольцо, прижались друг к другу, то обогнули бы Бэйпин двести раз; а сам Хан Джисон, подобное ледяном месяце посреди небесного океана, воспарил бы над ними высоко-высоко, озаряя всё вокруг холодным серебристым сиянием — видимый, но недосягаемый. ‎   Если же вы пожелаете узнать, так ли хорошо поёт Хан Джисон, то жители Бэйпина немедленно сошлются на Бан Чана, служившего в придворном театре, его в своё время обожала вдовствующая императрица Джию. Хан Джисон с труппой «Шуйюнь» прибыл в Бэйпин, и стоило ему дать всего три представления, как слава о нём тут же разлетелся по городу. Бан Чан, привлечённый громким именем Хан Джисона, послушав «Космический клинок» в его исполнении, тяжело вздохнуть и покорно уступил тому звание лучшего актёра женских ролей. ‎   Кто-то говорил, что Бан Чана так потряс голос Хан Джисона, так явственно он ощутил его превосходство, что чуть было не помешался. Молодой феникс пел чище старого, к тому же двух красавицам нет места под одним небом, и Бан Чан более не видел смысла выходить на сцену. Другие же перешёптывались, что он, покинув дворец двадцать с лишним лет назад, скопил уже достаточно и решил покончить с оперой, вот и воспользовался Хан Джисоном, чтобы изящно уйти со сцены. Как бы то ни было, такой жест Бан Чана упрочил громкую славу Хан Джисона. Каждый день в газетах появлялись мельчайшие подробности его личной жизни и сценических достижений.  Страстные театралы окружали вход в Китайскую оперу, где выступал Хан Джисон, и в исступлении выкрикивати его имя. Казалось, что слава его превосходила даже славу президента. Поначалу Хан Джисон произвёл на Ли Минхо впечатление очередного артиста, чья известность была раздута непомерно, он считал его одной из тех быстро вспыхивающих звёзд театра, что погаснет так же стремительно. ‎   Однако в глазах Ли Суи, старшей сестры Ли Минхо, Хан Джисон был неблагодарным и подлым человечишкой. ‎   В то время Ли Суи только дождалась смерти первой жены командующего Со, и наконец ей воздалось за все страдания — и из шестой наложницы она стала супругой Со. Командующий Со когда штурмовал город на востоке, почти прорвав оборону главнокомандующего Хвана. И однажды на городской стене показался Хан Джисон в прекрасном театральном костюме, но без краски на лице, и исполнил а капелла арию из оперы «Прощай, моя наложница», снова и снова повторяя несколько фраз. Пел он волнующе и самозабвенно, совершенно не замечая свистящих пуль. Солдаты глядели на него в полном изумлении и даже позабыли, как стрелять. Показывали на актёра пальцем, спрашивая, не безумен ли тот человек. Конечно, безумен... и прекрасен в своём безумии. ‎   Когда командующий Со, встав под городскими воротами, взглянул наверх, Хан Джисон как раз выводил строку: «Ханьские войска уж подошли, врагами окружён со всех сторон». И звучало это так, будто он воспевал подвиги командующего Со — чудно и страшно. Тот, заворожённый, указал нагайкой на Хан Джисона: «Не стрелять в него! Я желаю получить Юй Цзи живой!» И тогда солдаты, не решаясь стрелять из ружей, потратили лишний час, чтобы проломить городские ворота. ‎   Когда город был взят, Хан Джисон не спешил вслед за самоотверженной и преданной Юй Цзи перерезать себе горло, а, взяв с собой актрис из «Шуйюнь», днями напролёт бесчинствовал на глазах у Ли Суи. Командующему Со так вскружила голову череда бесчисленных забав, что он слышатт ничего не слышал, и вкуса елы уже не ощущал. Ли Суи, украсив резиденцию командующего Со нарядными актрисами, сама тайно искала встречи с хозяином труппы Хан Джисоном, чтобы вручить ему чек и выпроводить, однако тот дал ей от ворот поворот, чем привёл в неистовое бешенство. К счастью для Ли Суи, она выиграла это сражение, однако, стоило кому-то упомянуть дела былые, как застарелая обида вскипала с прежней силой. Ли Суи вышла из семьи, охваченной западными веяниями, принесёнными с Шанхайской набережной, однако жизнь куртизанки, а затем наложницы ожесточила и опошлила её лицо и мысли, и, лишь кто за спиной вдруг вспоминал Хан Джисона, она тут же находила для него пару неприятных словечек, да ещё и тщательно следила за тем, чтобы никто из мужчин её семьи с ним не якшался. Только вот, кроме супруга, командующего Со, да младшего брата Ли Минхо никто из мужчин её не слушал. Ли Суи постоянно ломала голову, как бы угодить командующему Со, и не осмеливалась произносить бранные речи перед военным министром, а потому вся тяжесть его забот о нравстпнном благополучии пала на плечи Ли Минхо. В этот день после обеда они курили в бэйпинской резиденции семьи Ли — просторном, с высокими потолками флигеле, обставленном большими эмалевым вазами с павлиными перьями, резной мебелью из красного дерева да свитками со сливой, орхидеей, бамбуком и хризаентемой, развешанными по стенам, всё это осталось от прежнего хозяина резиденции, какого-то князька. Свет заходяшего солнца, проникая внутрь, растворялся в дымке табака, так что вся картина напоминала покрытый пылью старинный натюрморт. Ли Суи одной рукой оперлась на столик при кане, другой же держала трубку из слоновой кости; впившийся строгим взглядом в Ли Минхо, она выговаривала ему: — Не следует тебе, подобно бэйпинским мужчинам, развлекаться с актёришками! Эти бродяги — подлые болваны, которые только тем и заняты, что приманивают состоятельных людей. Не усвоишь это хорошенько, так старшая сестрица не может обещать, что защитит тебя. Ты меня услышал? Ли Суи упорно стояла на своём, но какими бы ядовитыми ни были её речи, нежный, будто размякший клейкий рис цзяннаньский говор так ей и не изменил. Засунув руки в карманы брюк, Ли Минхт согласился с небрежной улыбкой: — Услышал-услышал, что весёлого иодет быть с этими актёришками? Слова эти прозвучали так, словно именно с актёришками никакого веселья не видать. А вот если поменять их на кого-нибудь другого, то тут уже можно было как следует позабавится. Ли Суи бросила вжоояд на сидевшую рядом невестку: жена её младшего брата, вторая госпожа Ли, выглядела насторожённой. Она постукивала длинной трубкой по краю плевательница, стряхивая пепел и наблюдая за Ли Минхо. Ли Суи поспешно сказала: — Не только с актёришками ничего весёлого не может быть, но и танцовщиц или певичек это касается. Невестка — самая настоящая красавица, родила тебе двух детишек, а тебе всё мало? Нельзя же быть таким неблагодарным человеком! Она позабыла, что родная мать Ли Минхо, прежде чем стать второй женой в семье Ли, была именно певичкой. К счастью, Ли Минхо не задели её слова; взяв в руки мандарин, он почистил его и протянул сестре, прищурившись в улыбке. — Понял я, понял! Старшая сестрица, в кои-то веки ты приехала, в половину нашего разговора бранишь актёришек, половину — наставляешь младшего брата. Характером ты всё больше походишь на зятя! — С этими словами он чиркнул спичкой и зажёг трубку второй госпожи. В её взгляде мелькнула лёгкая улыбка, ей очень нравилось, когда Ли Минхо ухаживал за ней подобной сердечной теплотой, словно безропотно заискивая. Вторая госпожа раздула пламя в трубке и затянулась дымом, однако с её губ сорвалось следующее: — Думаешь, раз я отпустила служанку, то не могу о себе позаботиться? Господин, который так назойливо спешит услужить другому, вряд ли вызовет почтение. Ли Суи взяла дольку мандарина и со смехом сказала: — Невестка не осознаёт, как горячо её любит младший брат. Вторая господа взглянула искоса на Ли Минхо, выказывая своё неодобрение, но улыбка на её лице не померкла. Ли Минхо всегда небрежно улыбался, но на сей раз за его улыбкой стояло настоящее веселье. Две эти женщины — одна разговаривала по-шанхайски учтиво, другая царапала слух своим северно-восточным говором — обменивались репликами, будто исполняли театральную комедию. В задней комнате проснулась после дневного сна третья младшая сестра Хаым-эр. Протерев глаза, она подняла дверную занавеску и вошла, но, увидев старшую сестру Ли Суи, остолбенела и тут же собралась вернуться к себе. Ли Минхо замахал рукой, подзывая её: — Хаым-эр, подойди. Хаым-эр с неохотой подошла к Ли Минхо, по натуре она была девочкой одинокой, с чистой душой и с самого детства не ладила со старшей сестрой, поскольку презирала характер и замашки последней. Ли Минхо похлопал себя по колену, и Хаым-эр тут же уселась на него, в смятении уткнувшись в грудь второго брата, не глядя на Ли Суи. Ли Минхо обнял её за талию и встряхнул пару раз, затем, нахмурившись, сказал: — К нам приехала старшая сестрица, почему ты её не приветствуешь, а? — Однако в голосе брата не было ни намёка на упрёк. Хаым-эр пробормотала что-то себе под нос, и это можно было расценить как вопрос, хорошо ли поживает старшая сестра. Будт они в их старом шанхайском доме, Ли Суи давно уже начала бы браниться. Однако она хорошо знала нрав Ли Минхо, и, хотя он всегда ревниво оберегал всех сестёр, настоящим светом в оконце для него была эта Хаым-эр. Хаым-эр смирно, будто маленькая кукла, устроилась в объятиях Ли Минхо. Вместе они прошли через тёмные и страшные годы юности. Ли Минхо хлопотал вокруг Хаым-эр, словно наседка возле птенчика, и сердечная привязанность брата и сестры была самой крепкой среди них. Ругать Ли Минхо можно сколько душе угодно, но задеть хоть словом Хаым-эр значило ранить Ли Минхо в самое сердце, и он начал сердиться. Всё переменилось до неузнаваемости, и Ли Суи не желала вызвать неудовольствин младшего брата, крупного коммерсанта. Ей оставалось лишь бранить Хаым-эр про себя: она обзывала ту дворняжкой, не знающей приличий, точь-в-точь как её мамаша-дикарка, такая же дрянь. С улыбкой она наблюдала, как ласково единокровные брат и сестра обнимали друг друга, сама же подумала презрительно: «Один — сын певички, другая — дочь дикарки с юга, а путь у них в итоге один». В те годы, когда семья Ли жила ещё в Шанхае, фабрика отца разорилась, а сам он скоропостижно скончался. Старшая жена, столкнувшись с расстроенными делами, впала в страшную тоску и вслед за отцом повесилась. Все четверо детей Ли были от разных матерей. Ли Суи — старшая дочь от старшей жены, тогда ей едва исполнилось восемнадцать лет, затем следовали младший брат и две сестры. Мать Ли Минхо — популярная шанхайская певичка, выступавшая на набережной. Родив сына, она не смогла привыкнуть к семейной жизни и сбежала в Гонконг — вернулась там к старому занятию. Мать третьей сестры Хаым-эр как появилась внезапно в их жизни, так и исчезла без следа. Ли Суи никогда её толком и не видела, слышала только, что та уехала за границу, во Францию. Имелась ещё четвёртая наложница из будной семьи и её дочка в пелёнках, да ещё слуги, кормилица, шофёр — вот и вся большая семья. Банк отправил своих людей, чтобы те изъяли все ценные вещи в счёт уплаты долгов: пианино, утварь из серебра, электрические вентиляторы, дошло даже до мраморных умывальников, стоящих в саду, — забрали всё без исключения. Увидев, что происходит, слуги один за другим взяли расчёт, а Ли Суи, в одиночку переградив ворота в саду, не давала им уйти, крича так пронзительно, что сорвала голос: — Неужто всё это время вам плохо платили? Что же вы бежите?! Однако Ли Суи смогла найти лёгкий способ сохранить дом и заплатить слугам за работу — ради этого она пошла в первоклассные куртизанки. Из всех прекрасных барышень Шанхайской набережной Ли Суи нельзя было назвать самой красивой, однако она имела манеры на западных лад, владела английским и носила платья по европейской моде, к тому же умела кокетничать, наслаждаться жизнью и получать удовольствие. Но самое главное — она была старшей дочерью семьи Ли, фениксом, втоптанным в грязь, и всякий желал попробывать её на вкус. Ли Суи всё ещё помнила свой первый раз с давним другом отца — стариком, которого она всегда звала дядюшкой. От него она получила шесть тысяч юаней — шесть тысяч, которые прежде её мать могла проиграть в мацзян за один вечер, она променяла на своё целомудрие. Ли Суи не забыла, как в тот вечер, с трудом сдерживаы скорбное недогование, она изо всех сил старалась услужить «дядюшке» ночь напролёт, наутро её усталое тело страшно болело, но она всё сделала большой крюк, чтобы купить в «Кайсылине» пирог с каштанами и принести его домой. В прошлом их семья всегда завтракала пирожными с молоком, вот и сейчас она хотела позавтракать именно так со всей семьёй. Проистекало это желание вовсе не от любви к младшему брату и сёстрам, она купила пирог ради себя самой. Обладавшая прежде богатствами и почестями и потерявшая всё, Ли Суи шаг за шагом погружалась в пучину отчаяния, она готова была отдать жизнь, чтобы вернуть своё положение в обществе. Цена, которую она заплатила той ночью, казалась ей ничтожной. С пирогом в руках Ли Суи распахнула двери в столовую, одна из стен в которой была застеклена. Лучи восходящего солнца, проникая внутрь, освещали Ли Минхо, озаряя его волосы и кожу, и от них будто исходило божественное сияние. Ли Минхо в белой нижней рубашке сидел на столе, обхватив зв талию кормилицу Хаым-эр и прильнув лицом к её груди, совершенно неподвижный. Ли Суи долгое время провета в оцепенении, глядя на них, и от поднявшейся внутри ярости её бросило в дрожь. Она там ублажает старика, молча снося унижение, а Ли Минхо, её единственный младший брат, не то что не разделил с ней эту ношу, больше того — обжимается с кормилицей прямо у них дома! Что за бесстыжее отродье! Неужто она торговала телом ради того, чтобы он продолжал наслаждаться беззаботной жизнью барчука? Нет уж, так просто он не отделается! Кормилица, едва заметив Ли Суи, с пронзительным криком оттолкнула Ли Минхо и выбежала прочь. Ли Минхо в растерянности спрыгнул со стола, почувствовав себя ужасно неловко: — Старшая сестрица... Ли Суи откашлялась и с вполне миролюбивой улыбкой поставила каштановый пирог на стол, назвав Ли Минхо его английским именем: — Rhino, проголодался? Вели слугам разогреть кукурузные хлопья, и пусть все приходят есть пирог. За столом Ли Суи размышляла, как бы ей выгодно пристроиит младшего брата и сестёр. Сёстры ещё слишком малы, хоть и красивы, но продать из решительно невозможно. Младший брат очень красив, даже краше её, но вот жалость — он брат, а какой прок с мальчика? Ли Суи перебирала в уме знакомых богачей со всего Китая, пока наконец не вспомнила об одном человеке на северной границе, человеке, который показался ей спасительной звездой. Ли Суи крепко стиснула руки Ли Минхо и со слезами на глазах заговорила: — Rhino, я подумала... я приглашу в Шанхай барышню Ли Лисоль-эр — твою невесту с севера. Вы поженитесь. Ли Минхо злобно нахмурился и едва не выплюнул молоко, потом хлопнул по столу: — No way! Ли Суи снова притянула его к себе: — Сестрица понимает, что барышня Ли намного тебя старше, да к тому же городская. Когда прежде отец говорил об этом браке, сестрица вставала на твою сторону и была против брака, не так ли? Но... но сейчас всё изменилось, я ничего не могу поделать. У нас есть ещё две сестры, есть семья. Если ты не женишься на ней, всем грозит голодная смерть! Ли Минхо вскричал: — Да как я смогу прожить с ней всю жизнь! Ты разве не знаешь — у неё... у неё же перебинтованы стопы! Заслышав перебранку между сестрой и братом, слуги и четвёртая наложница поспешили взять детей и увести их, и они остались в столовой вдвоём. Какое-то время Ли Суи молча лила слёзы, думая, что, если сейчас она не предпримет решительных мер, всё пройдёт прахрм. Она расстегнула пуговицы на груди, обнажив следы прошлой ночи, и слёзно взмолилась: — Ты уже взрослый, ты ведь знаешь, откуда это? Ты знаешь, где была твоя сестра прошлой ночью, с кем, что делала? Ах! Если бы я не пожертвовала собой, мы лишились бы дома и скитались по улицам. Сейчас пришла твоя очередь, верно? Сердце Ли Минхо заболело от негодования, однако он не вымолвил и слова. На следующий год он взял в жёны старшую сестру дочь семьи Ли, и та стала второй госпожой Ли. Семья Ли снова возродилась, став ещё богаче, чем при отце. Доев последнюю дольку мандарина, Ли Суи подумала: «Не придумай я всё так ладно, жили бы сейчас эти два отродья такой хорошей жизни?» — и со смехом сказала: — Кажется, третья сестра снова вытянулась. Отчего она всё ещё не ходит в школу? Ли Минхо ответил: — Хаым-эр нелюдима, я приговсил учителя на дом. Через пару лет, когда ещё подрастёт, тогда и пойдёт в школу, прямиком в среднюю. Вторвя госпожа выпустила струйку дыма и разомлевшим голосом вмешалась в разговор: — Что хорошего в западных школах? Девчонки и мальчишки путаются между собой и развлекаются. К тому же после окончания школы семья Ли ни в коем случае не может позволить третьей барышне пойти работать, так какой прок в учёбе? Лучше уж бросьте это дело. Ли Минхо был совершенно не согласен с доводами второй госпожи, но не захотел с ней спорить, а потому сказал: — Когда придёт время, тогда и посмотрим, понравится ли Хаым-эр учиться, она пойдёт в школа, а если не понравится — вернётся домой. К чему сейчас об этом говорить? Ли Суи с улыбкой обратилась ко второй госпоже: — Второй братец так балует третью сестру. Вторая госпожа взглянула на мужа и улыбнулась.