Двое на краю света

Она сидела на скамейке у моря и плакала. Негромко, почти беззвучно – лишь тихие слезы, словно роса, орошали ее щеки, и она не пыталась их стереть. Ветер, озорной и ласковый, подхватывал их, унося в неведомые дали, где серая дымка неба сливалась с свинцовой гладью воды. Море здесь было особенным. Не ласковое, теплое, а суровое, северное – сумрачное, тяжелое, бесконечное. Волны, словно древние чудовища, накатывали на берег с глухим рокотом, сталкивались с острыми скалами, разбивались в пенные брызги и вновь отступали, лишь для того, чтобы с новой силой ринуться вперед. Где-то вдалеке, на мысе, стражем одиноким возвышался маяк – обветшалый, красный с белым, с потрескавшейся от времени краской. Он уже не служил ориентиром кораблям, но оставался молчаливым памятником ушедшим эпохам, всем тем, кто когда-то искал спасительный свет его лампы. Она приехала сюда три дня назад. Маленький приморский городок, затерянный на краю земли – так называли его путеводители. Маяк, скалы, безлюдный пляж, и ни одной души, которая могла бы задать вопрос: «Что с тобой?» Никто не спрашивал. И это было благословение. Нике было двадцать девять. Высокая, стройная, с длинными темными волосами, которые непокорный ветер путал и бросал ей в лицо. Большие серые глаза, сейчас покрасневшие от слез, обрамляли бледное, почти прозрачное лицо. Она знала, что выглядит уставшей, изможденной, но ей было уже все равно. Она смотрела на закат – багровый, тяжелый, умирающий – и думала о том, как мало таких закатов ей осталось. Может, двадцать. Может, тридцать. Врачи дали полгода. Или год, если повезет. Но везение давно покинуло ее. — Дурацкое море, — прошептала она в пустоту. — Дурацкий закат. Дурацкая я. Слезы, до этого сдерживаемые, хлынули сильнее. Она закрыла лицо руками. Шаги послышались не сразу. Сначала только ветер, потом – хруст гравия под чьими-то ногами. Она подняла голову. Мимо проходил мужчина. Лет тридцати пяти, высокий, худощавый, в темном пальто, которое, казалось, совсем не спасало от пронизывающего ветра. На его лице застыли следы глубоких раздумий и бессонных ночей. Морщины у рта, темные круги под глазами, короткие русые волосы, тронутые серебристой сединой на висках. Его крупные руки, с выступающими венами, он сжимал в кулаки и разжимал, словно проверяя, еще ли они ему подвластны. Он уже миновал ее, но вдруг остановился. Замер на мгновение. Затем вернулся и молча протянул ей платок. Обычный белый платок, чистый, выглаженный. Она взглянула на него сквозь пелену слез и внезапно рассмеялась. — У меня тоже есть, — сказала она, вытирая щеки рукавом. — Но спасибо. Он не ответил улыбкой. Лишь кивнул и сел на другой конец скамейки. Достал из кармана пачку сигарет, закурил, устремив взгляд на море. Они сидели молча минут пять. Затем он задушил окурок о подошву ботинка, спрятал его в карман и вдруг произнес: — Я тоже плачу. Иногда. Только внутри. Она повернулась и взглянула на него внимательнее. — Почему внутри? — Потому что снаружи уже не получается, — ответил он, глядя на свои руки. — Скоро вообще ничего не будет получаться. Она хотела спросить, что он имеет в виду, но вдруг поняла. Этот взгляд. Эта тихая, спокойная обреченность. Она видела его в своем зеркале каждое утро. — Тоже? — спросила она тихо. Он кивнул. — Тоже. Ветер усилился. Волны с яростью бились о скалы, и брызги долетали до самой скамейки. Чайки кричали где-то над маяком, и их крики смешивались с неумолимым шумом прибоя. — Юра, — сказал он вдруг и протянул руку. — Ника, — ответила она, пожимая его. Его рука была холодной. Но живой. Настоящей. — Давно ты здесь? — спросил он. — Три дня. А ты? — Неделю. Снял комнату у маяка. Там тихо. — Тихо, — согласилась она. — Слишком тихо. Они помолчали. — Знаешь, — сказал он, не глядя на нее, — я за этой скамейкой наблюдаю уже несколько дней. Ты приходишь каждый вечер. Сидишь. Плачешь. Уходишь. Она вздрогнула. — Ты следил? — Нет, — он покачал головой. — Просто смотрел. Думал: подойти или нет. А сегодня… сегодня не смог пройти мимо. Она смотрела на море. Волны становились темнее, почти черными. — Почему? — Потому что я знаю этот взгляд, — сказал он тихо. — Когда смотришь на закат и думаешь: «Сколько их ещё?» У нее перехватило дыхание. — Юра, — сказала она. — Ты… ты тоже считаешь? — Каждый день, — ответил он просто. — Каждое утро просыпаюсь и считаю. Сколько ещё смогу встать. Сколько ещё смогу заварить чай. Сколько ещё смогу… дышать. Она смотрела на него, и внутри что-то переворачивалось. Не от жалости. От узнавания. — Я тоже считаю, — прошептала она. — Каждую минуту. Он кивнул. Они сидели до темноты. Не говорили больше ни о чем важном. О погоде, о маяке, о том, что чайки здесь наглые и воруют еду прямо из рук. О том, что море пахнет по-разному утром и вечером. Просто слова, за которыми можно было спрятать то, что болит. Когда она встала, чтобы уйти, он сказал: — Завтра я буду здесь. В это же время. Она посмотрела на него. На его усталые глаза. На руки, которые все еще сжимались и разжимались. — Хорошо, — сказала она. — Я приду. — Зачем? — спросил он вдруг. — Почему ты соглашаешься? Она задумалась всего на секунду. — Потому что с тобой… легче, — сказала она честно. — Ты первый, кто не спрашивает «как ты?» и не ждёт ответа «нормально». Ты просто… есть. Он смотрел на нее долго. — Я тоже так думаю, — сказал он наконец. — О тебе. Она улыбнулась. Впервые за долгое время – не через силу, не для вежливости, а просто так. — Тогда до завтра, Юра. — До завтра, Ника. Она ушла, а он остался сидеть на скамейке, глядя на черное море. Внутри плакало что-то, чему он не давал воли уже полгода. Но сегодня, рядом с этой незнакомкой, плакать хотелось чуть меньше. Она вернулась в свою съёмную комнату, разделась, легла на кровать. За окном шумело море. В комнате было тихо и пусто. — Дурацкая я, — повторила она, но теперь в ее голосе звучала улыбка. — Дурацкая. Она думала о нем. О его руках, которые сжимались и разжимались. О его глазах, в которых было столько же боли, сколько в ее собственных. — Юра, — прошептала она в темноту. — Кто ты? Где-то там, на скамейке, может быть, всё ещё сидел незнакомец с платком. А может, уже ушёл. Но завтра он будет снова. И она придёт. Впервые за долгое время ей захотелось дожить до завтра.