Двое на краю света

На следующий день она пришла раньше. Солнце ещё не село, но уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в робкие, бледно-розовые оттенки. Море сегодня было тише — волны лениво касались берега, шелестели, отступая вспять и оставляя на песке белоснежную, тающую пену. Ника сидела на той же скамейке, кутаясь в пальто, словно пытаясь удержать ускользающее тепло. Ветер играл её волосами, но она не чувствовала пронизывающего холода. Её взгляд был прикован к маяку — старому, красному, с облупившейся обшивкой. Сколько кораблей он вывел из тумана? Сколько душ, смотрящих на его неугасимый свет, знали, что они не одни в этом безбрежном, таинственном океане? — Ты рано. Она обернулась. Юра стоял в нескольких шагах, его руки держали два бумажных стаканчика, словно драгоценные сосуды. — Боялась, что ты не придёшь, — призналась она, её голос звучал тише шепота прибоя. — Я всегда прихожу, — ответил он и, подойдя, сел рядом. Он протянул ей один стаканчик. — Кофе. Горячий. Из той крошечной кофейни у маяка. Не знаю, какой ты любишь, поэтому взял обычный, с молоком. — Спасибо, — она приняла стаканчик, ладони обхватили его, впитывая тепло. — Ты угадал. Я именно такой и пью. Он кивнул, его взгляд снова растворился в морской дали. — Хочешь пройтись? — спросил он внезапно, нарушая тишину. — Тут есть тропинка вдоль берега. До старого маяка и обратно. Минут сорок, не больше. — Я не быстро хожу, — предупредила она, словно готовясь к испытанию. — Устаю. — Я тоже не быстро, — ответил он, и в его голосе прозвучала нотка понимания. — И тоже устаю. Она взглянула на него, на его руки, которые сегодня сжимались и разжимались чуть чаще обычного, словно в них боролись невысказанные слова. — Пойдём, — сказала она, её голос обрёл новую решимость. Они шли медленно, шагая в такт неуверенным волнам. Тропинка, словно призрачная нить, вилась вдоль самого берега, то ласкаясь к воде, то ныряя вглубь, к молчаливым скалам. Слева шумело море, его вечный гимн, справа тянулись холмы, поросшие жёсткой, серебристой от ветра травой. — Ты здесь один? — спросила Ника, нарушая установившуюся гармонию. — Один. — А раньше? До того, как… — До того, как понял, что скоро всё? — спокойно закончил он, его слова были словно острый клинок, рассекающий завесу неопределённости. Она вздрогнула. Так прямо об этом обычно не говорят. — Прости, — произнёс он, заметив её реакцию. — Я не умею ходить вокруг. Если тебе неприятно, я могу… — Нет, — перебила она, её голос стал твёрже. — Не надо. Я тоже не умею ходить вокруг. Он едва заметно улыбнулся, словно найдя родственную душу в этой странной игре слов. — Тогда честно. До того, как заболел, я работал инженером. Проектировал мосты. Мечтал построить что-то большое, настоящее, что останется после меня, как вечный памятник усилиям. А теперь… — Теперь? — Теперь понимаю, что после меня ничего не останется. Ни мостов, ни детей, ни даже приличных долгов, — он усмехнулся, но эта усмешка была горькой, как полынь. — Только пара эскизов да воспоминания у нескольких коллег, которые через год забудут моё имя, как забывают лицо случайного прохожего. Ника молчала, её сердце откликнулось на эту горькую правду. Она знала это чувство, ощущение ускользающего времени и нереализованных желаний. — А ты? — спросил он, глядя на неё с искренним любопытством. — Я художница, — ответила она, словно открывая давний, пожелтевший альбом. — Писала картины. Большие, маслом. У меня даже выставка была однажды. — Была? — Была. Потом я перестала. Сначала просто не могла найти сил, погружённая в сонную дремоту болезни. Потом поняла, что если начну — не смогу остановиться. А останавливаться придётся. Рано или поздно. Они остановились у большого камня, наполовину скрытого песком, словно выброшенного на берег морского великана. — Посидим? — предложил Юра, и его голос звучал уже не так напряжённо. Она кивнула, и они плюхнулись на камень, их взгляды вновь обратились к морю, ставшему уже совсем близким. — Я боюсь, — прошептала она вдруг, словно признаваясь самому себе. — Не смерти. А того, что не успею. Не успею нарисовать всё, что живёт в моей голове. Не успею сказать то, что хочется. Не успею… — Побыть с кем-то? — закончил он, и в его голосе прозвучало то самое понимание, которого она искала. Она подняла на него взгляд. Ветер трепал его волосы, и в этом свете, в последнем розовом зареве угасающего дня, он казался почти красивым. — Да, — сказала она, её губы чуть дрогнули. — Побыть с кем-то. Кто поймёт. Он смотрел на море, его пальцы снова начали свой танец. Потом он вдруг произнёс, тихо, словно боясь спугнуть момент: — Я тоже боюсь. Только другого. — Чего? — Что привыкну к тебе, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая уязвимость, которая тронула её до глубины души. — Что станешь важной. А потом… потом придётся прощаться. У неё перехватило дыхание, словно кто-то сжал её сердце. — Юра… — Я знаю, это глупо, — перебил он, словно пытаясь оправдаться. — Мы знакомы два дня. Но ты… ты первая за полгода, с кем мне не страшно молчать. С кем не надо притворяться, что всё нормально. И я боюсь, что если мы продолжим встречаться, если я позволю себе привыкнуть — то потеря будет невыносимой. Она смотрела на него долго, пытаясь разглядеть его настоящего за маской усталости и боли. — А если не продолжать? — спросила она, её голос звучал тонко, как натянутая струна. — Если разойтись сейчас, пока не поздно? Будет легче? Он покачал головой, его взгляд был полон какой-то печальной отрешённости. — Нет. Уже поздно. — Почему? Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту самую пустоту, которую так хорошо знала, ту самую бездну, в которую так легко было упасть. — Потому что я уже привык, Ника. За один вечер. За один разговор. Я уже хочу знать, что ты будешь здесь завтра. Она молчала, пытаясь осмыслить его слова, их внезапную, поразительную откровенность. Потом протянула руку и коснулась его пальцев, словно проверяя, реален ли он. — Я тоже хочу, — сказала она тихо, её голос был полон новой, неведомой ей самой нежности. — И я буду. Он посмотрел на её руку, лежащую поверх его, словно на драгоценный артефакт. Потом медленно перевернул ладонь и сжал её пальцы, словно пытаясь удержать нечто хрупкое и бесценное. — Тогда давай не думать о том, что будет потом, — сказал он, и в его голосе прозвучала новая лёгкость. — Давай просто… быть сейчас. Пока можем. — Договорились. Они сидели на камне, держась за руки, и смотрели, как солнце медленно, величественно опускается в море, окрашивая его золотом и багрянцем. — Красиво, — сказала она, чувствуя, как тепло его руки проникает в её душу. — Красиво, — согласился он. Но смотрел он не на закат. Они вернулись к скамейке, когда уже сгустилась темнота, и лишь звёзды стали зажигать свои холодные, далёкие огни. — Завтра? — спросил он, его голос был полон предвкушения. — Завтра, — ответила она, и в её голосе звучала уверенность. Он проводил её до калитки, за которой начиналась знакомая тропинка к её дому. — Ника, — окликнул он, когда она уже сделала несколько шагов, словно что-то ещё не сказанное мучило его. Она обернулась, её силуэт растворялся в наступающей темноте. — Спасибо, — сказал он, и в этом слове было всё: и благодарность, и облегчение, и невысказанное желание. — За то, что пришла. Она улыбнулась, и эта улыбка, едва заметная в темноте, озарила его лицо. — Спасибо, что позвал. И ушла. А он стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась в темноте, словно призрак. Впервые за долгое время ему не хотелось считать дни, отмеченные болью и одиночеством. Он хотел считать встречи, каждое мгновение, проведённое с ней, словно драгоценные жемчужины, нанизанные на нить жизни.