Вирус под названием «любовь»

В диспансере было холодно. В помещении поддерживалась определённая температура, поэтому зашедшая внутрь Мишель покрылась мелкими мурашками. На ней была лишь серая футболка и такие же домашние штаны. Ей не дали переодеться во что-то потеплее, так что она теперь шла с опущенной головой, обхватившись руками за предплечья, и то и дело поглаживала их, пытаясь получить каплю тепла. Вокруг неё шли четверо докторов: трое мужчин, один из которых был Брайан, и женщина. В помещении было не очень много людей. Все они были направлены на профилактическую терапию. Возле некоторых стояли доктора, смотрели, чтобы те не сбежали. Остальные же, видимо, пришли по своей воле. Мишель сказали, что с этого дня её положат в стационар, который находился как раз в этом диспансере, в отдельную палату, где она проведёт всё время, пока цикл терапии не закончится. Пройдя прямо по коридору, они свернули налево. Там было несколько кабинетов, в один из которых и завели Мишель. На двери висела табличка, на которой было крупным текстом написано «Процедурный кабинет электроконвульсивной терапии». Взглянув на название, Мишель поёжилась. Страшные мысли из прошлого её всё-таки настигли. В кабинете были белые больничные стены и такой же больничный запах. Посередине стояла кушетка, а рядом с ней небольшой аппарат — ЭСТ-установка с двумя электродами. Также несколько белых комодов, на которых располагались ампулы, пузырьки с медикаментами и прочие медицинские препараты, аппарат искусственной вентиляции лёгких и кардиомонитор. Две медсестры в белых халатах уже подготавливали место для процедуры. Брайан прикоснулся рукой к спине Мишель, подводя её к кушетке. — Будет совсем не больно, ложитесь, мисс Грегори, — сказал он, и голос его звучал так, будто он делал это тысячу раз. Что, наверное, так и было. — Вы наверняка уже проходили тему электроконвульсивной терапии в университете и должно быть знаете, как тут всё происходит. Он встал перед девушкой и холодно посмотрел ей в глаза. Действительно, она знала, что сейчас её ждёт. Она ляжет на эту кушетку, одна из медсестёр введёт её в наркоз, а потом она ничего не будет помнить. Так и произошло. Девушка с маской на лице, с катетером в руке. Лёгким движением рук она ввела его в вену Мишель и подсоединила к нему трубку из капельницы. Потом поднесла маску от аппарата искусственной вентиляции лёгких и включила его. Стало легче дышать. На грудь и пальцы ей надели электроды для контроля ЭКГ, на палец — пульсоксиметр, а на плечо — манжету для измерения давления. На голову нанесли прохладный гель и закрепили электроды эстера. Вскоре из капельницы пошёл пропофол и миорелаксант для расслабления мышц. Страх сковал тело Мишель. Она надеялась, что произойдёт чудо и она не нарушит всех тех обещаний, что дала когда-то Николь. Сейчас её глаза насильно закроются, и Николь пропадёт навсегда. Прошло двадцать секунд. По телу наконец прошло тепло, которого так не хватало в этом отделении. Голова слегка закружилась, а в ушах появился шум. Ещё чуть-чуть — и она заснёт. Последним, что она услышала, было чёрствое «спокойного сна» от Рейтцела. Когда она окончательно заснула, доктор Брайан подошел к мягкой кушетке, проверил, что Мишель обмякла, и снял маску, заменяя ее расширителем для рта, чтобы девушка не прикусила язык и не повредила зубы во время процедуры. Дальше доктор подошел к аппарату и выставил двадцать процентов от мощности на стимуляторе. Когда анестезиолог дал сигнал, что все в порядке, доктор Брайан включил устройство. Процедура обычно недолгая и занимает около восьми секунд, далее по телу проходят легкие судороги. У Мишель немного затряслись пальцы на руках. — Судороги длились около семнадцати секунд, запишите, — приказал доктор. — В следующий раз увеличим импульс. Медсестра подошла к спящей девушке, вынула расширитель изо рта и снова прислонила маску. Еще около пяти минут из нее подавался кислород, пока Мишель не начала вновь стабильно дышать.

Девушка проснулась в новой палате. Кажется, это была палата пробуждения — место, где пациенты приходили в себя после наркоза и проводили время до полного восстановления. Она открыла тяжелые глаза и замыленным взглядом огляделась. Рядом сидела медсестра и следила за ее жизненными показателями. Хотелось снова спать. Глаза закрылись обратно сами по себе, но заснуть не получилось. — Как вы себя чувствуете? — донесся спокойный женский голос слева от кушетки. — Вам принести воды? — Всё хорошо, — медленно проговорила Мишель. — Ничего не надо. — Процедура прошла хорошо. В течение дня вы можете ощущать легкую головную боль. Это нормально, — сказала медсестра. — Вы должны будете провести здесь еще около часа, а потом я отведу вас в вашу палату. Мишель ничего не ответила. Ей очень сильно хотелось спать, но перед этим надо попытаться вспомнить образ. Образ своей подруги. Своей Николь. Рыжие волосы, что лезут в глаза, тонкие руки с обгрызанными ногтями... браслет... Она не могла четко вспомнить ее лицо. Вроде были мелкие веснушки и глаза... Какого цвета были ее глаза? Она напрягла память, но никак не могла вспомнить. Неужели уже после первого сеанса произошли такие провалы? Она не хотела в это верить. Она сильно зажмурилась. Но снова потерпела неудачу. Как же так? Спустя полчаса в ее сознании промелькнула мысль, что цвет глаз — карий вместе с голубым, но никак не могла увидеть эти глаза перед собой. Не могла представить, как они смотрят на неё. Не могла собрать всю картинку с Николь воедино. Она попыталась снова. Ничего. В груди, там, где раньше было тепло, теперь была дыра. И в этой дыре что-то болело так сильно, что хотелось выть. Но Мишель молчала. Она лежала на кушетке с закрытыми глазами и чувствовала, как что-то важное, самое важное, ускользает сквозь пальцы, как песок. Глаза защипало. Она не понимала, слёзы это или глаза просто слезились от усталости. Медсестра за её спиной что-то писала в планшете. Мишель слышала ровное постукивание ручки. Всё было спокойно. Всё было по правилам. А внутри неё умирало что-то, что не должно было умереть.

***

Николь везли в черном микроавтобусе вместе с другими нестабильными людьми. В тонированных окнах каждую секунду сменялся вид. Заключенные о чем-то шумно переговаривались и казалось совсем не переживали, что с ними теперь будет. Хотя это и правда было так: когда конец уже настал, больше нечего терять, и это все понимали. Одна Николь сидела тихо и не вступала в разговор. Ее мысли были полностью заняты Мишель. Она попыталась представить, где сейчас она. В белой комнате? Под аппаратом? Как она? Что с ней делают? Не больно ли ей? Мысли путались, и Николь тряхнула головой, чтобы отогнать их. Сейчас нельзя раскисать. Нужно держаться ради Мишель. Время с этими мыслями пролетело незаметно. Вот они уже у границы, у высоких заборов, стоящих в несколько рядов с колючей проволокой наверху. Вот двери автобуса открылись, и в лицо задул холодный колючий ветер. Перед выездом Николь отдали теплые вещи — спасибо и на этом. Она хотя бы не умрет от холода в этой тюрьме. Один за другим все начали выходить наружу. Николь спустилась на землю. Под ногами хрустел снег, перемешанный с песком. На руках все еще висели тяжелые наручники. Пахло гарью, сыростью и чем-то ещё, что она не могла опознать. Мужчина, поджидавший зараженных, повел их к месту распределения. До этого момента никто до конца не знал, как там, в Зоне Б. Об этом никому не рассказывали. Все просто знали как факт, что это ужасное место. Ноги увязали в снегу, и через ботинки чувствовался неприятный холод с сыростью. С нее сняли наручники. Внутри барака было темно и тесно. Вдоль стен стояли нары, а на них сидели люди. Точнее, то, что от них осталось. Худые, бледные, с пустыми глазами. Кто-то сидел, обхватив колени, кто-то лежал, уставившись в потолок. — Новенькая? — к ней подошла женщина с короткой стрижкой и глубокими морщинами на лице. Она выглядела лет на пятьдесят, но глаза у неё были молодые — живые и цепкие. — Да, — ответила Николь. — Иди сюда, — женщина взяла её за руку, отвела к свободным нарам. — Место твоё. Еду дают раз в день, утром. Воду — дважды. За водой — в конец барака, там кран. Не подходи к охране, не спорь и старайся не выделяться. Иначе — наказание. — Какое наказание? — спросила Николь. Женщина посмотрела на неё долгим взглядом. — Увидишь. — Она подняла взгляд куда-то к потолку и нахмурила брови. — Или не увидишь. Как повезёт. Николь села на место, поджала под себя ноги и снова упала в воспоминания о Мишель. Как они завтракали вместе, как лежали на кровати ночью, как почти не разговаривали, но думали об одном и том же. Ей стало дурно. Хоть теперь и не было браслета, всё равно надо было прятаться. На этот раз от охранников. Раз они в Зоне Б, то почему нельзя выделяться? И какой был порог у этого выделения? Если она сейчас заплачет, это будет считаться за выделение из толпы? Это будет означать наказание? Ответов не было. Разве что пойти и спросить у этой женщины, но тогда место могут занять. Будет немного обидно. Она опустила голову на колени и закрыла глаза. Из них тонкими струйками потекли слёзы. Этот мир запрещает выделяться даже в Зоне Б, где и так все выделяются. Есть ли вообще хотя бы одно место, где это разрешено? Почему жизнь настолько жестока и почему каждого, кто хоть как-то отличается, ежедневно сопровождают такие страдания? На эти вопросы тоже ответов ни у кого не было. Она сидела так до вечера. Слушала, как вокруг дышат, кашляют, стонут другие люди. Как за стеной кто-то тихо плачет. Как где-то далеко лает собака. А потом провалилась в сон. В нем она пришла к Мишель. Она стояла в поле, в высоких жёлтых колосьях пшеницы, и ветер трепал её волосы, а солнце светило ярко и отдавало жаром. Николь подошла к ней, обхватила лицо руками, заглянула в глаза, что отливали медовым, и прошептала: — Не забывай меня. Обещай, что не забудешь. — Не забуду, — ответила Мишель. Она проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Та же женщина с короткой стрижкой. — Вставай, — сказала она. — Утро. Еда. Николь поднялась. В руках у женщины была миска с чем-то жидким и серым, без запаха. — Ешь, — сказала женщина. — Силы пригодятся. Николь взяла миску. Субстанция не выглядела чем-то съедобным, не то что вкусным. Будто дешёвую бумагу развели водой и дают это под видом то ли каши, то ли супа. Поковырявшись в тарелке ложкой, она всё же решила это попробовать. На удивление у этой мешанки не было характерного вкуса, только на зубах чувствовались какие-то песчинки. Возможно, еда упала в песок, а потом её сгребли обратно. Зубы скрипели и от холода, и от завтрака. Закончить поедание всё же пришлось. Потом пошла за водой. В конце барака действительно был ржавый кран с капающей трубой. Она подставила ладони, набрала воды и выпила. Вода была холодная, с неприятным металлическим привкусом. Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло потом, грязью и чем-то кислым, тошнотворным. Холод пробирался сквозь стены. Барак почти не отличался от улицы, только ветра не было. Вернувшись на нары, к ней вновь подошла та женщина. С непривычной для взгляда улыбкой на лице. — Ну как тебе первый день? — спросила она насмешливо, отчего у Николь тоже непроизвольно растянулась односторонняя улыбка. Это был очень глупый вопрос для такого места. — Думаю, вы сами понимаете, какой будет ответ. Тут очень холодно и грязно. И я даже не знаю, чего мне ожидать от этого места. — Она положила голову на подбородок. — Ты очень юная для этого места. Тебе тут точно не понравится, — сказала женщина. — Люди, которые здесь давно, уже потихоньку сходят с ума. — Она хохотнула и отвернулась. — Я, видимо, тоже начинаю. Пока зима, тут относительно нормально находиться. На работы отправляют только мужиков. И то не всех. Николь удивилась: — Вы работаете? Я думала, сюда просто свозят больных людей, чтобы очищать общество. Женщина снова засмеялась, но уже чуть дольше. — Наивная какая. А ты думаешь, кто делает всю грязную работу для города? Белые халаты, что ли? — Она пристально посмотрела на девушку. — Да им дела нет до всяких заводов, шахт и прочих опасных, грязных работ. Строят из себя не пойми кого, а нас сбагривают сюда. Когда весна настанет — и мы пойдём. А то ишь, бездельники. Проблем нам не хватает в этих халупах. — Она говорила громко, но из-за общего шума это не казалось. — Ты, деточка, побереги силы свои и забудь о старых проблемах. Скоро новые нахлынут с ещё большей силой. Попомни мои слова. Николь почувствовала холод с улицы. Кажется, кто-то зашёл в помещение. — А кого не берут на работу? — Уже хочешь отмазаться? — лукаво глянула на девушку женщина. — Не берут только детей, стариков, хотя таких тут мало, да главарей. — Главарей? — Так и знала, что до сих пор вам в школах ничего не рассказывают про Зону Б, — выдохнула она. — У нас есть основная группировка. Они держат в страхе каждого, кто сюда попадает. Главный — Лукас. Слишком уж доброе у него обозначение имени для такого свирепого человека. Пара его главных собратьев — Джон и Тоби. И ещё несколько человек. Так вот, они побратались с охранниками и теперь их никуда не возят. Сидят да животы свои набивают. Все, кто не с ними, — против них. Слово скажешь — побьют, если не убьют сразу. Еду отбирают, хаос наводят, и ничего им за это не делают. Николь почувствовала, как внутри всё сжалось. Она думала, что худшее уже позади. Оказывается, оно только начиналось. — А если не работать? — спросила она тихо. — Если отказаться? Анна усмехнулась, но глаза остались серьёзными. — Тогда будешь есть только то, что удастся найти в мусорных баках. А это, поверь, ещё хуже, чем здесь. И главари до тебя доберутся быстрее. Николь кивнула. Это был самый длинный из всех диалогов, который Николь когда-либо вела. Она слушала внимательно, вникая в каждое слово, и ужасалась. И правду она говорит, что проблемы накатят с новой силой. — Меня, кстати, Анна зовут, — как бы между делом сказала женщина. — Ты меня не бойся только. Я тут выступаю за мир во всем мире. При любых проблемах можешь обращаться ко мне. Николь смотрела в её добрые голубые глаза и не могла поверить, что здесь её тоже кто-то готов защитить. — А меня зовут Николь… — она даже растерялась от её слов. — Очень приятно с вами познакомиться… — Дорогая, что за бред? Какие формальности? Мы тут все в одной лодке. — Она мягко улыбнулась. Весь остаток дня до поздней ночи они общались. Анна рассказывала про Зону Б, про то, как сюда попала и как её двое детей остались в чистой стране. Оказывается, это они её и сдали после того, как в школе им промыли мозги всеми правилами и запретами. А Николь рассказала про свою жизнь, про Мишель и как ей плохо от незнания, что происходит сейчас с подругой. В результате они легли спать, желая, чтобы следующий день пронёсся так же быстро, как и этот. Перед тем как закрыть глаза, Николь ещё раз подумала о Мишель. О том, как они лежали на одной кровати, как Мишель гладила её по спине, как шептала: «Всё будет хорошо». Николь улыбнулась в темноту. Она не знала, будет ли хорошо. Но она знала, что будет помнить.

***

Мишель проснулась с удивительной легкостью. Серое утро никак не портило ей настроение. Ей снился удивительный сон. Она видела её... Николь. Самую настоящую на свете Николь. Её единственную настоящую подругу. И она была такой живой, будто сон был наяву. Они стояли в поле, ветер гладил их по волосам, обдувая свежестью. Но потом что-то произошло. Когда она прошептала «не забывай», всё резко потемнело, и их откинула друг от друга неведомая сила. Они только успели протянуть руки навстречу. Мишель снова вспомнила её. Снова увидела её загадочные разноцветные глаза. Снова ощутила вечно холодные руки на своём лице. Мишель перевернулась на живот и уткнулась в подушку. Странные ощущения окутали её с ног до головы. Было так радостно её видеть, но что произошло в конце? Мысль оборвалась, когда в палату зашла медсестра. В её руках были таблетка и стакан воды. Мишель обернулась: — Что это? — показала на таблетку. — Это антидепрессанты. С ними ваше лечение пройдёт эффективнее. — Медсестра протянула таблетку Мишель. — Выпейте и запийте водой при мне. Я должна убедиться, что вы её точно выпили. Мишель не стала спорить и покорно положила таблетку на язык, она была немного горькая, запила водой, а потом открыла рот, демонстрируя, что проглотила. — Отлично. На сегодня процедур не назначено. Можете выходить из палаты. Еда будет предоставлена в восемь, двенадцать и семнадцать часов. Отдыхайте. После сказанного медсестра удалилась из палаты, закрыв за собой дверь. Мишель снова почувствовала приступ апатии. Голова немного заболела. Она прямо легла на кровати, уставившись в белый потолок. Смотрела так долго, что он начал казаться ей бесконечным, уходящим куда-то вверх. Часов в палате не было, и ей казалось, что прошла вечность, а может, всего несколько минут. Время после наркоза текло странно — то растягивалось, то сжималось, не подчиняясь никаким законам. Она вспоминала моменты с Николь, что мельком проносились перед глазами. Первые месяцы их знакомства она вспоминала с трудом — терапия постаралась, — но последние воспоминания сохранились хорошо. Она помнила практически всё. Мысли снова перебила медсестра, вошедшая теперь с подносом, на котором стояли манная каша, яблоко и вода. Пожелав приятного аппетита, она ушла. Мишель была довольно голодна, так что быстро управилась с завтраком и решила выбраться в коридор. Она села. Голова кружилась, но не так сильно, как вчера. Она уставилась на несъеденное яблоко, пытаясь вспомнить, когда ела его в последний раз. В голове было пусто. Она встала. Ноги были ватными от долгого пребывания в лежачем положении, но держали. На ней была та же серая футболка и штаны. Ей ничего не дали переодеть. Обхватив себя руками за плечи, пытаясь согреться, она подошла к двери. Легко открыв её, девушка вышла в коридор. В нём было светло и пусто. Белые стены, белый пол, лампы с белым светом. Где-то далеко слышались шаги, но никого не было видно. Мишель сделала несколько шагов. Она пошла вдоль стены, касаясь её рукой. Стена была холодной, гладкой, словно лёд. Коридор тянулся бесконечно. Мишель шла медленно, прислушиваясь к себе. Тело слушалось плохо, мысли были вязкими и тягучими. «Меня зовут Мишель Грегори. Мне двадцать лет. Я студентка медицинского университета. Специальность — психиатрия». Она остановилась у окна. За толстым стеклом было всё такое же серое зимнее утро. Снег падал крупными хлопьями, медленно. Где-то там, за этим снегом, был кампус. Её комната. Кровать. Мишель закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она поняла, что плачет. Слёзы текли сами собой, и она не могла их остановить. Тело помнило то тепло, помнило те прикосновения, помнило, как Николь гладила её по спине и шептала: «Всё будет хорошо». — Как ты? — снова спросила она, глядя в стекло, на своё отражение — бледное, с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках. Отражение не ответило. Так проходили дни в стационаре. День за днём всё повторялось: приходила медсестра с таблеткой, приносили завтрак, потом обед, а потом и ужин. Она бесцельно ходила по коридорам и вытаскивала из обрывков памяти воспоминания. Одни и те же. Про рыжую девушку, про дневник, про ночи вместе. Три раза в неделю были процедуры, и после каждой к ней во сне приходила Николь. Часто с размытым лицом, в разных светлых локациях, а потом их разлучало «что-то». Постепенно она начала забывать своё детство, потом бабушку, школу, то, как заселялась в кампус, лекции, что записывала на диктофон. Но одного она не забывала. Её. Ту, из-за которой начала чувствовать, ту, из-за которой попала в больницу.

***

На второй день Николь узнала, что такое наказание. За обедом, если его таковым можно назвать, одна из женщин попыталась забрать чужую порцию супа. Её глаза были остекленевшие, безумные, выражающие жажду наконец нормально наесться. Выглядело это будто дикого зверя долго морили голодом, и в один из дней он напал на человека, терзая его тело и разрывая в пух и прах. Конечно, такое действие не могли не пресечь охранники. Они мигом ринулись к ней, схватили под локти брыкающуюся женщину и силой выволокли на улицу. Они бросили её лицом в снег и начали бить деревянными палками-битами до того момента, пока она не перестала сопротивляться. Николь наблюдала за этой ужасающей картиной через открытую дверь. Девушка вздрогнула. Когда женщину только начали бить, она сощурила глаза. Было очень неприятно смотреть на это, но она не могла оторвать взгляда. Сидевшая рядом Анна повернулась к Николь: — Не смотри так. К этому рано или поздно привыкаешь. Просто не делай необдуманных решений. — Слишком буднично проговорила женщина. Николь ничего не ответила. В её голове крутилась мысль: неужели люди могут настолько жестоко относиться к другим людям? Ей никогда не доводилось видеть подобное вживую. Она посмотрела в свою тарелку. Хоть еда и была не особо вкусной, наесться ей можно было. Хотя бы набить живот, чтобы не чувствовать голода. Она тихо спросила: — Почему она так резко озверела? — и продолжила смотреть в тарелку. — Это не первый её раз, — ответила Анна. — Обычно за такие выходки лишают еды на день, если первый раз, но могут и увеличить срок, смотря на твоё поведение. Николь оцепенела. В голове не укладывалось, что такое может быть. Она прижала большой палец левой руки к губе и глубоко задумалась о том, как жизнь всё-таки несправедлива. Вечером Николь лежала на нарах и смотрела в тёмный грязный потолок. Она всё так же вспоминала Мишель. Её лицо, её голос, её прикосновения. Вспоминала, как Мишель сказала: «Я люблю тебя». И как она тогда спокойно уснула в её объятиях. Она закрыла глаза. И во сне снова пришла Мишель. Но теперь она была другой. Не той, что в поле. Она стояла в белой комнате, смотрела прямо перед собой, и в глазах у неё была пустота. Николь протянула руку, чтобы коснуться её лица, но пальцы прошли сквозь, будто Мишель была не здесь. Будто её вообще не было. — Мишель? — позвала Николь. — Ты меня слышишь? Мишель не ответила. Просто смотрела в пустоту. Николь проснулась в холодном поту. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она села, прижала ладони к лицу. Под веками всё ещё стояла белая комната и пустые глаза Мишель. — Нет, — прошептала она. — Нет, только не это. Она заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы никто не увидел. Чтобы её не наказали за то, что она плачет.

***

Прошли две недели в стационаре. Мишель мутило каждый день — то от таблеток, то от курса терапии. Каждый раз доктор Рейтцел повышал процент импульсивности тока. Ещё чуть-чуть — и он выкрутит его на максимум. После каждой процедуры доктора проводили опрос про её прошлое, про учёбу, про кампус, про соседку… Из всего этого Мишель лишь помнила Николь. Она уже забыла, как её конкретно зовут, понимала только, что имя начиналось на «Н» или на «М». Она постоянно путала эти буквы. Она знала лишь, что её нельзя забывать. Почему — не помнила. Просто знала. Она появлялась в каждом её сне, каждый раз ласково звала Мишель по имени, брала за лицо и шептала: «Не забывай». Врачи пожимали руками и уже не знали, как справляться. Доктор Брайан хватался за голову. Не от сочувствия, а от профессионального бессилия. Его метод давал сбой, и это бесило его больше, чем состояние пациентки. — Надо увеличить курс до четырёх раз в неделю, — сказал он медсестре. — Нет, лучше до пяти. Так эффект будет значительно выше. «Меня зовут Мишель Грегори. Мне двадцать лет. Сегодня меня в двенадцатый раз подключат к аппарату, который выжжет из моей головы всё, что связано с ней. Врачи говорят, что после этой процедуры я наконец стану здоровой. Я им верю. Потому что, если я забуду её, мне действительно не о чем будет жалеть. И нечем дышать». Она вела в своей голове дневник, в котором каждый раз проговаривала эти слова и каждый день забывала, что говорила вчера. Вот её снова ведут в процедурный кабинет, вот подключают к аппаратам, вот она засыпает и просыпается в палате рядом с основным кабинетом. «Меня зовут Мишель Грегори. Мне двадцать лет…Спустя множество мучительных процедур электроконвульсивной терапии мой мозг по ощущениям стал больше походить на кашицу, чем на функционирующий орган человека. Каждый день меня преследует боль, оповещающая об его отказе работать как подобает. Я всё ещё помню.»

***

Дни летели слишком быстро. Время близилось к середине февраля по подсчётам Николь. Им разрешали выходить на улицу и прогуливаться недалеко от барака. Она даже успела мельком увидеть главарей на прогулке вместе с Анной. В тот день она мотнула головой в их сторону, показывая, кто они на самом деле есть. Показывать пальцем было нельзя: если бы вдруг заметили, то скорее всего сломали бы руку женщине. Они толкали проходящих мимо женщин и мужчин, что недавно вернулись с работ в снег, но те ничего не делали, поднимались на ноги и шли своей дорогой. Тогда Николь обратила внимание, что Лукас, высокий, широкий в плечах, с бритой головой мужчина, как-то подозрительно и с ухмылкой посмотрел на неё, но девушка быстро отвела взгляд. На следующий день они встретились снова. Он пришел с теми двумя: Джоном и Тоби. Такие же коротко стриженные, с пустыми глазами, с руками, которые явно знали, что такое бить. Они не подходили. Лишь стояли у входа, высматривая и переговариваясь. Пройдясь по внутрянностям барака Лукас кивнул в сторону Николь, что-то сказал, на что его дружки засмеялись. Николь сидела на нарах и старалась не поднимать глаз. — Они тебя заметили, — прошептала Анна, садясь рядом. — Чёрт, чёрт, чёрт. Женщина зло нахмурилась и посмотрела в сторону парней. Улыбки пропали с их лиц. Серьезные взгляды устремились на Анну. Они постояли так еще минуту и удалились. Они выглядели словно голодные волки, которые высматривают добычу. И добычей была Николь. — Что мне делать? — с испугом спросила Николь, смотря в пол и крепко сжимая кулаки лежавшие на коленях. Анна промолчала. Её лицо выражало только сочувствие. На следующий день Николь вышла проветриться на улицу. Без Анны. Это стало её роковой ошибкой. Девушка думала, что если выйдет всего на минутку, то ничего не случится. Но Зона Б не прошает оплошностей. На её пути встал он. Лукас. Высокий, массивный, от него пахло потом и чем-то кислым как в бараке. — Новенькая, — сказал он. Голос был низким, тягучим. — Как зовут? Николь молчала. Смотрела себе под ноги и надеялась, что эта махина просто отстанет. Пустые надежды. — Я спросил, — он шагнул ближе, и голос стал грубее. — Как зовут? — Николь, — через силу выдавила она. — Николь, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. Девушке впервые стало мерзко от своего же имени. — Красивое. Редкое. Такие слабенькие девочки как ты здесь не выживают, знаешь? Она молчала и чувствовала, как на лбу выступают мелкие капли пота. Николь начала сильно нервничать. Произошло бы такое где-нибудь в школе, она не стала бы молчать, но это была совершенно иная ситуация. Начать перечить главарю этой шайке было равноценно самоубийству. Особенно в Зоне Б, где никому не было дела. Однако Николь чувствовала, что все же ей придется сказать главарю «нет». — Но я могу помочь. — Он наклонился и его лицо оказалось совсем близко. — Если будешь хорошей девочкой. — Его кривые, желтые от налета зубы обнажились в хищном оскале и Николь почувствовала неприятный запах из его рта. — Надеюсь ты понимаешь о чем я говорю. — Нет, — сказала она тихо. — Не надо. Её руки сильно дрожали и она спрятала их в карманы куртки, всё так же смотря куда-то в землю и желая провалиться. Она не могла сказать ему «да» по двум причинам. Первая заключалась в том, что она не хотела предавать себя. Николь знала, что если она согласится, то станет пустой. Пустой внутри, но продолжающей дышать. Она видела таких женщин в Зоне Б. Они ходили, ели, но в глазах у них ничего не было. Они продали себя, чтобы выжить. Николь не хотела выжить. Она хотела остаться собой. Даже если это означало умереть. Вторая же была в том, что она не хотела предавать Мишель. Если бы она согласилась, то автоматически разрушила всю ту связь, которую они создали друг с другом. А этого она категорически не могла допустить. По ее мнению было лучше умереть, чем предать свою единственную лучшую подругу. Она тоже страдает. Она тоже пытается выжить. Лукас выпрямился. Улыбка сползла с его лица. — Подумай, — холодно сказал он. — Время есть. Но не много. Он ушёл. Николь стояла, вцепившись в ткань карманов, и не могла дышать. Оцепенев от произошедшего, она побежала в барак, путаясь в ногах и цепляясь за подтаявший снег, размазывая холодные слёзы по лицу. Она бросилась к Анне в руки и быстро затараторила: — Он не отстанет, не отстанет, Анна, я не знаю, что мне делать! Немного успокоив Николь, женщина расспросила, что случилось. Она нежно гладила девушку по голове и слушала. А потом коротко подвела итог: — Такие, как он, не отстают. Ты права. — Что мне делать? — сердце бешено пропускало удары один за другим. Голос дрожал. Она вновь вспомнила о Мишель. Как ей не хочется опускать руки, как ей хочется утонуть в её объятиях. Она должна быть сильной, но не может искоренить ситуацию, в которую попала. Ей казалось, что она подводит свою подругу. — Бежать. Но некуда. — Анна посмотрела на окна, на дверь, за которой стояла охрана. — Драться. Но ты не сможешь. — Значит… — она глубоко вдохнула, не желая произносить заклятое слово. — Умереть? Анна промолчала. Её глаза были сухими, но в них была такая боль, что Николь отвела взгляд. — Держись рядом со мной, — сказала наконец женшина. — Вместе мы сильнее. Может, он побоится связываться при свидетелях. Николь кивнула. Они обе знали, что это неправда, но надежда должна умирать последней. Это случилось через два дня. Николь проснулась оттого, что кто-то грубо схватил её за плечо. Она открыла глаза и увидела как над ней возвышался Лукас. Рядом — Джон и Тоби. В темноте их лица казались страшными масками. — Выходи, — сказал Лукас. — Поговорить надо. — Не пойду, — прошептала Николь. Сердце вновь заколотилось. Она отползла к стене, надеясь, что сейчас сольется с ней и ничего не произойдет. — Не хочешь по-хорошему? — Он усмехнулся. — Тоби, помоги ей. Тоби схватил её за руку, рывком поднял с нар. Николь вскрикнула, но он зажал ей рот ладонью. — Тихо, — сказал Лукас. — Не шуми. Они потащили её к выходу. Николь вырывалась, билась, но парни были сильнее. Анна проснулась от шума и вскочила с нар. — Оставьте её! — крикнула она с широко открытыми глазами. — Оставьте, звери! — она кинулась к Тоби, готовая защищать Николь. Соседи по лежакам начали недовольно бухтеть, говорить что-то про то, почему такой шум посреди ночи. Но увидев Лукаса быстро замолкали и отворачивались от места событий затаив дыхание. Лукас обернулся. Посмотрел на неё тяжёлым взглядом и отпихнул в сторону. — Сиди, — твердо прикзал он, глядя стеклянными глазами. — Не твоё дело. Анна снова сделала попытку и шагнула к ним. — Я сказал — сиди, — рявкнул раздраженный Лукас и ударил её наотмашь, так, что она упала на нары, схватившись за лицо. — Джон, присмотри за ней. — Анна! — крикнула Николь освободившись от руки зажимавшей рот. — Заткнись, — бросил Лукас. И они выволокли её на улицу. Было холодно. Мокрый снег хрустел под ногами и рассыпался, звёзды на которые любила рассматривать Николь сейчас редко показывались на небе из-за облаков и глядели равнодушно, безучастно. Лукас развернул Николь к себе. Схватил за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Я тебе предложил по-хорошему, — сквозь зубы процедил он. — Ты отказалась. Зря. — Отпустите, — прошептала Николь. — Пожалуйста. — в ее взгляде читалась мольба и бессилие. — Поздно, — сказал Лукас и ударил. Первый удар пришёлся в живот. Николь согнулась, выдохнула, не в силах вдохнуть обратно. Второй — в лицо. Губы лопнули, во рту появился вкус крови. — Ты думала, ты особенная? — Лукас говорил яростно. — Думала, здесь кто-то будет церемониться? Нет. Здесь выживают сильные. А ты — слабая. Никчемная. Тебе нечего делать в этом мире. Он ударил снова, теперь уже по рёбрам. Николь упала в снег, но он поднял её, поставил на ноги. — Посмотри на меня, — приказал он, но Николь не послушалась. Тогда Лукас вцепился в рыжие волосы девушки и поднял ее голову самостоятельно. — Запомни то, как тебя сейчас избивают. Чтобы потом знала, как отказывать. Он кивнул Тоби. Тот подошёл, размахнулся. Удар пришёлся в висок — мир взорвался белым светом, а потом погас. Она не помнила, что было дальше. Только смутные обрывки: ещё удары, боль, снег под щекой, чей-то голос, кричащий «хватит». А потом — темнота. Она очнулась на нарах. Вокруг было темно, только луна светила в щели между досками. Всё тело болело — каждый сантиметр, каждая клетка. Она попыталась пошевелиться и застонала. — Тише, тише, — рядом оказалась Анна. Её лицо было перекошено, под глазом расплывался синяк. — Лежи. Не двигайся. — Что… что со мной? — у нее еле хватило сил на эту фразу. — Они тебя избили. Сильно. Думали, ты не встанешь. — Анна склонила голову. Кажется она плакала. — Я жива? — прошептала Николь и оставила рот открытым, тяжело вдыхая воздух. — Жива. Но смотреть на тебя страшно. В горле совсем пересохло. Женщина принесла воды, помогла напиться. Николь заглатывала ее жадно, захлёбываясь. В голове крутилось одно имя. Одно лицо. Одна надежда. — Мишель, — прошептала она. — Я не сдамся. Я ведь обещала. — Глаза снова закрылись от бессилия, и она провалилась в сон. Днем она не вставала. Анна заботливо принесла миску с обедом. Завтрак Николь проспала. Она попыталась сесть и застонала. Рёбра горели огнём, каждое движение отдавалось болью во всём теле. Анна подхватила её, помогла опереться о стену. — Лежи, — сказала Анна. — Не двигайся. — Воды... — прошептала Николь. Губы были сухими, потрескавшимися. Анна принесла кружку. Николь попыталась взять её, но пальцы не слушались. Анна поднесла воду к её губам сама. Николь пила жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку. К обеду почти не притронулась, хотя Анна пыталась ее покормить. Николь проглатывала каждую ложку безвкусной еды через силу. Прошла неделя, но она так и не встала. Тело отказывалось слушаться. Еда вставала поперёк горла. Николь худела с каждым днём, лицо стало острым, глаза — огромными, лихорадочно блестящими. Она лежала на нарах и смотрела в потолок. Слушала шум других людей, их разговоры, редкий смех, жевание безвкусной еды. Тело болело во всех местах. Она всё вспоминала Мишель. Их первую встречу. Её испуганные глаза, когда она зашла в комнату. Их разговоры ночью. Клятву на мизинцах. Признание. — Я люблю тебя, — шептала Николь в темноту. — Я люблю тебя, Мишель. И ей казалось, что Мишель слышит. Николь не открывала глаза уже сутки. Анна сидела рядом, смачивала её губы водой, поправляла одеяло. Её лицо было спокойным и иногда кривилось от боли. — Николь, — позвала Анна. — Ты меня слышишь? Девушка не ответила. Но губы её чуть шевельнулись. Анна наклонилась ближе. — Помню, — прошептала Николь. — Я помню. Ей снился последний сон. Она должна была рассказать Мишель. Рассказать, что случилось, что она всё ещё любит, что это конец. Она снова стояла в поле, как в первый раз. Ветер трепал её волосы, солнце грело лицо. И Мишель была рядом. Настоящая, живая, с карими глазами, которые на солнце загорались оранжевым как раньше. — Ты пришла, — сказала Мишель. — Я всегда с тобой, — ответила Николь. — Помнишь? — Помню. Мишель протянула руку. Николь взяла её. Ладонь была тёплой. — Кажется, я сегодня умру, — тихо сказала Николь. Её глаза защипали, но она слегка улыбалась, радуясь встрече. — Прости, что не была достаточно сильной ради нас. — Её голос сильно дрожал. Она опустилась в желтые колосья пшеницы. Мишель опустилась вслед за ней. — Ты молодец. Ты очень сильная. Я люблю тебя. — Она потянулась к Николь и крепко обняла. — И я люблю тебя, Мишель. Больше всего на свете. Ни на секунду я не забывала твоего лица, твоей косы, твоих глаз, всей тебя. — Она стала плакать сильнее. Они сидели в поле, обнявшись, и ветер гладил их по лицам. Солнце светило ярко, тепло разливалось по телу, и боль уходила. Вся боль, которая была, уходила. — Я всё ещё буду рядом, — сказала Николь. — Обещаю. — Спасибо, Николь, — ответила Мишель и улыбнулась. В ту ночь она закрыла глаза. И больше не открыла их. Анна проснулась от холода. Потянулась к Николь, чтобы поправить одеяло, и поняла. Рука Николь была холодной. На лице читалась едва заметная улыбка. Пульс она так и не смогла нащупать. Анна долго смотрела на неё. Потом медленно, тяжело поднялась и накрыла её краем одеяла полностью. — Прощай, — печально сказала она. — Прощай, дорогая. Она вышла из барака. На улице светало. Снег падал крупными хлопьями, укрывая землю белым саваном. Анна подняла лицо к небу. Слёзы смешивались со снегом, падали на землю и замерзали.

***

В пять часов утра Мишель поднялась на кровати. Было ещё темно. По её лицу текли слёзы, а браслет на руке горел красным — прямо как в тот день. Она встала с кушетки и будто заколдованная пошла к окну. Звёзды приветливо горели ей в ответ. Она протянула руку и приложила её к стеклу. Она наконец вспомнила её имя. Николь… Такое красивое и необычное имя… Но было уже поздно. Этой ночью во сне она сказала, что умрёт. Мишель не знала, правда ли это, но чувствовала, как что-то оборвалось у неё внутри. Она заворожённо смотрела на звёзды с приоткрытым ртом, а слёзы всё так же текли из глаз. Она не хотела их смахивать. Она чувствовала полное опустошение. Будто старая дыра, что была в ней всё это время, растянулась, становясь ещё шире, и теперь засасывает Мишель целиком. В груди защемило. Что-то щекочущее было в районе шеи. Она смотрела на небо. Где-то там теперь находится и Николь? Какая из звёзд принадлежала ей? И окажется ли рядом с ней Мишель, если тоже умрёт? Она ничего не слышала, будто находилась сейчас не в палате, а в этом космосе. Она не почувствовала, как санитары забежали в комнату и оттащили её от окна. Её рот всё так же был открыт, а взгляд зафиксировался в одной точке. Её повели в процедурный кабинет, экстренно подготавливая оборудование. Мишель будто вышла из своего тела, смотрела на всё со стороны и не ощущала, что конкретно с ней делают. «Меня зовут Мишель. Мне двадцать лет. Я вспомнила, как зовут ту прекрасную девушку из снов с рыжими волосами и разноцветными глазами. Николь. Моя Николь. Я забыла… всего на мгновение забыла. Прости меня». На этих словах, сказанных в мыслях, она заснула. Доктор Брайан кружил вокруг неё, не зная, что ему делать. Терапия не помогала от слова совсем. Девушку полностью поглотил вирус под названием любовь. Её было уже не спасти. Он советовался со многими врачами по этому поводу. Все только пожимали плечами, говорили отправить в Зону Б. Но он не хотел осознавать, что его метод даёт сбои перед настоящими сильными чувствами. Он долго сидел в своём кабинете в ту ночь. Смотрел на её карту, на показатели, которые не приходили в норму, на красный индикатор, который не желал гаснуть. А потом позвонил медсестре. — Приготовьте лидокаин, — сказал он. — Сегодня ночью Мишель должна умереть. Случайно. Внезапно. Из-за вируса. Всё это из-за вируса. Он сказал это и сам не понял, верит ли в то, что говорит. Медсестра протянула ему шприц. Брайан взял его, подошёл к капельнице. Рука не дрожала. Он посмотрел на Мишель. На её спокойное лицо. На губы, которые чуть шевелились, будто она кому-то что-то шептала. — Мишель, — сказал он тихо не ожидая никакой реакции на обращение. И она не ответила. Он ввёл препарат. Медленно, глядя на то, как прозрачная жидкость уходит в трубку, в её вену. — Это для твоего же блага, — сказал он. — Ты больше не будешь страдать. Вскоре Мишель начала задыхаться. Она жадно хватала воздух сквозь сон, но попытки были тщетными. Ещё немного — и её тело обмякло. Она лежала бездыханная на мягкой кушетке. Электрокардиограф показывал, что пульс остановился. Браслет показывал серый индикатор. Медсестра отвела глаза. Брайан стоял, глядя на аппарат, который показывал ровную линию. — Время смерти — 5:30, — сказал он. Голос был ровным и спокойным. Как всегда. Он снял с её запястья браслет. Индикатор был серым. Цвета нет – жизни нет. — Отнесите её в палату, — сказал он. — Оформите как внезапную остановку сердца. Вирус дал осложнение. Медсестра кивнула. Она накрыла тело Мишель простынёй, и санитары унесли её. Брайан остался один. Он смотрел на пустую кушетку, на аппарат, на капельницу, из которой ещё капал лидокаин. Он выиграл. Вирус побеждён. Пациентка мертва, а значит, больше не заразна. Мишель умерла. В 5:30, 17 февраля Из-за вируса под названием любовь.