Становление Ё-Оу, королевы Кей.

      Некогда цветущий город погрузился в тишину, став безмолвной обителью одиночества, всё вокруг словно утратило краски. Ещё недавно здесь царило умиротворённое счастье: слышался звонкий смех детей, улицы бурлили от толп народа, а теперь город казался бездушным пристанищем смерти.       Замок, возвышавшийся над городом и открывавший вид на все доступные взору просторы, оставался единственным оплотом, не потерявшим своих красок в серости этого окружения. Лица стражников, охранявших вход, были изнурёнными и поникшими. Мужчины сами не понимали, зачем продолжали охранять двери дворца — дома королевы, которая несколько дней назад издала указ выдворить всех женщин из её страны. Именно так она и говорила — «из моей страны», — крича это надоедливым министрам и поучающим её чиновникам, когда те возражали против её приказа. — Как вы смеете не подчиняться мне?! Я ваша королева и вправе принимать подобные решения! Это моё королевство, моё! — Кричала она так громко, что её тонкий голос начинал хрипеть.       Попытки уговорить её оказались тщетны. Всеми силами и средствами — шантажом, угрозами, мольбами — министры пытались повлиять на королеву, но всё завершилось безрезультатно. Недовольные были изгнаны из дворца, противники отправлены в тюрьмы ждать грядущего наказания, а те, кто оказался умнее, предпочли промолчать и продолжать соглашаться с безумной королевой.       Дзёкаку была собой довольна.       «Это так просто? Всё это время это было так просто?» — не верила она сама себе, сидя в тронном зале.       Министры напротив неё сидели, опустив головы, склонившись в земном поклоне. Когда‑то они смотрели на неё с высокомерием, жалостью и безразличием, не воспринимая всерьёз ни её слов, ни её саму. Они считали её неспособной на резкие решения, принимали за хрупкую и немощную правительницу, которая только и может, что бежать от своих обязанностей и бояться принимать собственные решения.       «Ну что теперь? Теперь вы видите, на что я способна!» — с азартом в глазах смотрела на них Дзёкаку, и улыбка не сходила с её перекошенного лица.       Её длинные ногти царапали трон, буквально вгрызаясь в камень. Её всю трясло от нахлынувших сил и самоуверенности. Зелёные глаза потемнели, в них сверкало что‑то недоброе. Голова повернулась вправо — к пустому месту рядом с собой.       «Кейки не пришёл», — пронеслось в её мыслях.       Несколькими днями ранее он ходил за ней по пятам с постоянными уговорами остановить выполнение её указа. Она впервые видела его таким: благородство и величие, присущие прекрасному кирину, померкли. Он стал беспомощным перед законом королевы — той самой, которую сам, когда‑то возвёл на трон. Поначалу его крики забавляли её, мольбы разжигали внутренний азарт — ей хотелось в полной мере насладиться его беспомощностью. Ведь чем слабее и уязвимее выглядел Кейки в её глазах, тем могущественнее ощущала себя она сама.       Дзёкаку опьяняла власть, которой она обладала. «Я могу — всё», — думала она, восседая на троне. «Абсолютно всё». «Я могу заставить слушать себя тех, кто прежде делал вид, будто меня не существует. Я могу принудить людей совершать то, чего они не желают. Я вольна исполнить любое своё желание…»       Грязная улыбка скользнула по её лицу. Теперь она наконец в полной мере осознала свои силы. Никто ей не ровня, никто не посмеет ей перечить. Это её дворец, её королевство — и Кейки тоже принадлежит ей.       Дзёкаку внезапно поднялась с трона. Несколько министров осмелились поднять головы, чтобы взглянуть на неё, — и тут же встретились с её грозным взглядом. — Я разве разрешала смотреть на меня? — Резко бросила она.       Министры в испуге уткнулись лбами в пол. — Оставайтесь здесь, в смиренном поклоне, до тех пор, пока я не позволю вам подняться, — приказным тоном произнесла королева и направилась к выходу. Каждый её шаг отзывался дрожью в телах несчастных подданных — и вызывал торжествующую улыбку на губах Дзёкаку.       Выйдя из тронного зала, она неспешно направилась туда, где намеревалась получить последнее, чего ещё желала. Добравшись до покоев кирина, она остановилась. В последний раз она бывала здесь два месяцев назад — тогда она была совсем другой: слабой, беспомощной, вечно зависимой от мнения министров и Кейки.       Её рука легла на дверную ручку. Воспоминание, всплывшее в сознании, кольнуло изнутри, оставив неприятный осадок. Тогда она искала здесь утешения и любви — и что получила в ответ? Отказ.       Рука резко дёрнула ручку, распахивая дверь в столь желанное ей обиталище. В комнате царила тьма: тяжёлые шторы плотно закрывали окна, почти не пропуская свет. В этой темноте она различила несколько пар глаз, пристально наблюдающих за ней. Ширеи Кейки внимательно следили за вошедшей королевой. — Оставьте нас, — приказала она холодным, как сталь, голосом.       Устрашающие звери бесшумно исчезли в тени, словно их никогда и не было. Она — королева, и даже ширеи кирина подчинялись ей. Прежде она никогда не командовала ими, даже избегала смотреть в их сторону, опасаясь этих созданий. Но теперь… теперь она по‑настоящему ощущала себя их хозяйкой.       Медленным, размеренным шагом она направилась к кровати. За прозрачной вуалью балдахина угадывался знакомый силуэт. Дзёкаку подошла вплотную и осторожно отодвинула ткань.       Кейки. Всё такой же прекрасный и, казалось, по‑прежнему недосягаемый, он сидел перед ней. Белый халат, расшитый серебром, сливался с его бледной, почти прозрачной кожей, на которой отчётливо проступали вены. Длинные волосы цвета белого золота струились по постели, ниспадали на плечи и укрывали тело. Его синие, бездонные глаза были холодны — и когда их взгляд встретился с её, Дзёкаку ощутила всю глубину его отчуждения. — Что же ты не приветствуешь свою королеву должным образом? — С наигранным удивлением спросила она.       Кирин молчал. Весь его облик — поза, взгляд, напряжённая насторожённость — выдавали еле сдерживаемое раздражение. Он смотрел на неё, и в его глазах она ясно читала немой вопрос: «Как ты посмела явиться ко мне?»       После того что она сделала, прийти сюда и требовать должного почтения казалось Кейки омерзительным. Весь её величественный вид вызывал в нём острое чувство отвращения — и от этого ему становилось ещё хуже. Королева, которую он когда‑то выбрал, поддерживал и оберегал, был её опорой и другом, превратилась в жестокое чудовище. И потому он ненавидел не только её, но и себя. Это он возвёл её на трон, и то, что он сейчас видел перед собой, стало его самой большой ошибкой.       Он сжал губы в тонкую жёсткую линию и бросил на неё презрительный взгляд. — Я приветствую вас, моя королева, — произнёс он, прикрывая глаза и слегка склоняя голову.       Дзёкаку это не впечатлило. Кейки даже не соизволил встать с кровати или хотя бы повернуться к ней всем телом. Она недовольно поморщилась и резким движением отдёрнула вуаль, полностью открывая кровать. Молча, неспешно она опустилась на мягкие перины и провела рукой по белоснежным простыням.       «Вот где ты спишь», — с едва заметной улыбкой подумала она. Когда бы ещё ей представилась возможность вот так свободно касаться его ложа?       Дзёкаку придвинулась ближе. Кейки сидел неподвижно, словно фарфоровая кукла, — и это доставляло ей удовольствие. Её рука потянулась к его волосам, разбросанным по кровати. Длинные ногти, словно зубчики расчёски, осторожно пропустили сквозь себя светлые локоны. Рука медленно поднялась выше, и Дзёкаку бережно откинула волосы назад, за плечо, наконец открывая себе полный вид на тело Кейки.       Молодой кирин по-прежнему сидел настороженно, глядя на неё; в его глазах читалась едва уловимая обречённость.       Королева внезапно придвинулась вплотную и положила руку на его плечо. Кейки вздрогнул и замер — всё его тело напряглось, став твёрдым, как камень. — Ты ведь понимаешь, что всего этого можно было бы избежать? — Наклонившись к нему, тихо спросила Дзёкаку.       Кейки понял её слова мгновенно. И от этого понимания внутри всё перевернулось — ему стало по-настоящему дурно. Дыхание перехватило нахлынувшее волнение. Десятки мыслей и отрицаний пронеслось в голове кирина. Неужели это всё из-за него? Нет. В этом нет его вины! В этом Кейки пытался убеждать себя раз за разом и с каждой попыткой только силнее убеждал себя в обратном.       Рука Дзёкаку скользнула за мягкую ткань халата и легла на его грудь.

***

      Два месяца назад, когда Дзёкаку в ярости поругалась с премьер‑министром, она прибежала к нему в покои, заливаясь слезами. — За что он так со мной, Кейки? — Всхлипывала она. — Я слышала, как Сэйкё говорил министру церемоний, что лучше бы я не приходила на совещания. Что от меня там никакого толку. А когда я попросила его повторить это, глядя мне в глаза, он сказал, что если я хотела его пристыдить, то лучше бы сделала это на совещании — так я хотя бы смогла уличить его в неприязни и отстранить от должности. Но и тут я поступила глупо…       Её одолевали обида и ощущение собственной никчёмности. Она подошла к Кейки и обняла его. Мягкая рука кирина успокаивающе коснулась её головы и пригладила уложенные волосы. Он молча утешал королеву. — Я поговорю с ним, — наконец произнёс Кейки. — Это действительно непозволительное отношение. Он попросит у вас прощения и раскается в сказанном. Вам не стоило так просто терпеть это.       Голос Кейки звучал немного холодно. От этого Дзёкаку расстроилась ещё сильнее.       «Неужели Кейки согласен с ним?» — Промелькнула у неё мысль, и она подняла голову, пристально глядя на своего кирина. — Ты ведь не думаешь так же, как Сэйкё? — С какой‑то жалостью спросила она. — Нет, что вы, — тут же возразил Кейки. — Я никогда бы не позволил даже подобной мысли в вашу сторону. Я знаю: вы на многое способны, но не все видят то, что вижу я. Ваш скрытый потенциал воистину велик, а вы продолжаете держать его внутри себя. Вам стоит быть смелее, королева. Не забывайте, кто вы. — О, Кейки… Ты единственный во всём королевстве, кто думает так обо мне, — её голос дрожал. — Я правда стараюсь, я пытаюсь… — Я знаю. Я вижу это, — мягко произнёс он. — И потому не дайте сомнениям внутри себя поглотить вас. Даже если все министры отвернутся от вас, для меня это ничего не изменит. Для меня только вы достойны этого трона, и потому я всегда буду на вашей стороне.       Его рука коснулась её щеки, осторожно стирая слёзы. Добрая улыбка озарила его прекрасное лицо, делая ещё красивее. Нежный взгляд успокаивал, дарил столь желанный покой и умиротворение.       Одно её движение изменило всё в тот день. Лёгкий порыв в глубине сердца, смятение давно растущих чувств придали ей смелость. Солёные от слёз губы коснулись его губ — и в следующее мгновение кирин оттолкнул её.       Тепло, что грело её секунду назад, пропало в одно мгновение. Глаза, вдохновившие её на смелый поступок, смотрели теперь с недоумением и удивлением. Кейки отвернул голову в сторону и сделал шаг назад.       Внутри Дзёкаку всё перевернулось и сжалось. Живот скрутило от спазма, вызывая тошноту. Руки задрожали. — Я… Я не понимаю, Кейки, почему ты… — Слёзы потекли из глаз с новой силой. — Почему ты оттолкнул меня? Разве я тебе не нравлюсь? Ты ведь сказал… — Я сказал другое, — холодным тоном возразил кирин. — Прошу прощения, если ввёл вас в заблуждение своими словами. — Нет, не говори так, Кейки! — Хватаясь за голову, воскликнула Дзёкаку. — Кейки всегда поддерживает меня, всегда утешает, говорит тёплые слова… Что это, если не проявление твоей любви ко мне? — Это забота, — спокойно пояснил Кейки, и его лицо внезапно стало жалостливым.       «Что это за взгляд?» — подумала она, вглядываясь в его глаза, и удивилась. «Он жалеет меня? Он тоже считает меня глупой? Я дура, что думала иначе… Или…» — Кто она? — Внезапно понизив голос до хриплого шёпота, спросила королева. — Что? — Переспросил кирин, не понимая её вопроса. — Это кто‑то из служанок, да? — Дзёкаку сделала несколько шагов к нему и бросила на него острый взгляд зелёных глаз. — Какая тварь тебя захомутала, отвечай мне?! — Перешла она на крик.       Её руки вцепились в его одеяние и затрясли кирина из стороны в сторону. — Что вы говорите?! Придите в себя, — хватая её за руки, пытался вразумить королеву Кейки. — Теперь мне всё понятно. Конечно… Именно так всё и есть, — её голос зазвучал отстранённо, почти маниакально. — Я знаю, Кейки: ты любишь меня… По крайней мере, любил. Но какая‑то тварь решила встать, между нами. Конечно, такие отношения между королевой и кирином — это постыдно, но как они смеют нас судить? — Глаза Дзёкаку загорелись безумием. — Не волнуйся, Кейки, я не дам им тебя забрать у меня. Ведь ты единственный, кто меня знает и понимает. Поэтому никто не встанет, между нами. — Королева! — Тихо, — её палец лёг на губы Кейки. — Можешь не переживать, что кто‑то, что‑то узнает. Я избавлюсь от них. Так что мы можем быть вместе, — Дзёкаку потянула Кейки к себе, заставляя наклониться для нового поцелуя.       Кирин оттолкнул её на сей раз с большей силой — королева упала на пол. — Да что с вами, придите в себя! — Крикнул он, теряя последнее самообладание. Поправив одежду, он как можно скорее направился к двери. — Простите мне мою грубость, королева, но вам стоит отдохнуть. Я схожу за травяным чаем для вас. Боюсь, между нами возникло недопонимание…       Глаза Дзёкаку поднялись — она молча смотрела куда‑то сквозь него, словно Кейки вовсе не стоял напротив. — Поэтому простите… — Продолжал кирин, произнося какие‑то бессмысленные извинения, пытаясь объяснить то, что произошло. Он оправдывал свою доброту, но Дзёкаку уже всё стало ясно.       «Я приняла его жалость за любовь к себе», — пронеслось в её голове.       Дверь впереди захлопнулась за кирином, и она осталась совершенно одна. Медленно поднявшись с пола, королева поплелась к двери. Голова гудела, словно внутри бушевал ливень, глаза застилал туман. Хотелось плакать, но слёз больше не было. С каждым шагом к двери в голове складывался пазл, прежде разбросанный на тысячи осколков. Что‑то менялось внутри неё — и она сама ещё не могла в полной мере осознать, что именно.       Наконец, дойдя до двери, она открыла её и вышла в коридор. Бросив взгляд на покои кирина, Дзёкаку замерла, словно бы внезапно что‑то осознав.       «Никто не верит в меня до конца, даже Кейки. Именно его неуверенность во мне породила эту жалость. Именно поэтому он жалел меня», — пронеслось в её мыслях.       Дверь закрылась, скрыв от неё покои кирина. Она могла вынести презрительные взгляды чиновников, открытое осуждение за спиной, даже наглое насмешливое высокомерие Сэйкё — но не смогла смириться с отказом Тайхо.       Кейки сам не понял, как стал той последней каплей в переполненной чаше терпения Дзёкаку. Всё это время она находила в нём спасение. И чем больше он видел её беспомощность, тем сильнее жалел — а она всё чаще искала повода оказаться в его объятиях. Но этого стало мало: с присущей правителю жадностью она возжелала того, что в её случае граничило со святотатством.       Королева остановилась посреди коридора и рассмеялась. Заливистый смех разнёсся по пустым коридорам, отражаясь звенящим эхом.       «С меня хватит», — твёрдо решила тогда Дзёкаку. — «Пора всем показать, на что способна истинная власть правителя».

***

      Кейки сидел, не двигаясь, пока холодная рука скользила дальше по его телу. Дзёкаку коварно улыбалась, её глаза горели, словно у голодного хищника. — Так что в этом отчасти и твоя вина, Кейки, — улыбнулась она, приблизившись вплотную. — Об одном я жалею сейчас…       Рука Дзёкаку легла на его лицо, заставляя повернуться к ней. — Что не приказала тебе подчиниться раньше. Не надо, не делай такое лицо, — сдвинув брови, проговорила она, осторожно проводя ногтем под его губой, очерчивая её контур. — Поэтому не вздумай на сей раз меня отталкивать, — почти прошипела она со злостью.       Резко забравшись на кровать, она впилась в его губы, повалив на мягкую постель. Кейки плотно сжал глаза и стиснул зубы, его руки смяли простынь, тело вытянулось, словно натянутая струна. Весь его вид ясно давал понять: ему неприятны её действия. Он не подчинялся её приказу — он терпел. Дзёкаку не могла больше выносить холодность кирина. — Открой глаза, — приказным тоном произнесла она.       Лазурные глаза открылись перед ней, но в них не было злости — лишь та самая жалость, с какой он смотрел на неё когда‑то очень давно. Впервые в жизни ей не хотелось любоваться его глазами — ей хотелось их выколоть.       «Почему? Почему ты продолжаешь так смотреть на меня?» — не понимала Дзёкаку, и её даже передёрнуло. — «Чем я заслуживаю этот взгляд?!»

      Она резко распахнула его халат, обнажая белоснежное тело. Прильнуть к нему губами, прикоснуться руками — ведь это то, чего она так давно желала. Её заветное, потаённое, самое сильное желание, в котором она боялась признаться Кейки и даже самой себе. — А‑а‑а! — В ужасе закричала Дзёкаку, увидев тело Кейки.       Чёрные язвы покрывали его торс и грудь. От них исходил еле заметный чёрный дым, растворяющийся в воздухе. — Что это? — Со страхом спросила королева, боясь прикоснуться к столь желанному телу. — Ваша плата, которую вы так желали, — спокойно ответил мужчина, лёжа на кровати. — Я не хотела этого… Не этого… Это сицудо! И давно оно у тебя, Кейки? Почему ты ничего не сказал? — заплакала Дзёкаку. От самоуверенной королевы не осталось и следа. — Разве вы меня слушали? Сколько бы я ни взывал к вашему разуму, вы предпочитали оставаться при своём. — Я не знала, что всё приведёт к такому. Я не хотела. Прости меня, — продолжала плакать Дзёкаку.       Впервые за долгое время её одолел страх — страх потерять того, кого она так полюбила. Того, кто был причиной всех её страданий. Кейки — тот, из‑за кого она хотела казаться слабой, ища его утешения; тот, из‑за кого захотела стать сильной, добиваясь его подчинения; тот, из‑за кого пролила больше всего слёз в своей жизни.       Дзёкаку склонила голову — не то от безысходности, не то в раскаянии. Её губы коснулись его запястья. — Прости, прости, — еле слышно твердила она, осыпая его руку поцелуями.       Кейки дёрнулся, пытаясь привстать на кровати. Дзёкаку помогла ему, потянув на себя. На мгновение кирину показалось, что вернулась старая Дзёкаку — та, которую он знал когда‑то давно, до всех ужасных событий, совершённых ею. Но сейчас ему не хотелось её утешать. Даже её слёзы больше не вызывали жалости. Тупая внутренняя боль пронзила тело, заставив кирина согнуться пополам. — Кейки! — Закричала королева, приобнимая его. Она гладила его по спине и волосам, словно пытаясь утешить. — Я… Я всё исправлю. Вот увидишь, ты поправишься. Ну скажи мне… Кейки, почему ты молчишь? — Почти переходя на мольбу, взмолилась она.       Её губы коснулись его макушки. Кейки поднял голову — его лицо искажала гримаса боли, которую Дзёкаку не могла вынести. — Тише, Кейки, тише, — приговаривала она, легко целуя его лоб, щёки, нос. Её поцелуи были призваны облегчить боль, но лишь сильнее угнетали кирина. — Скажи мне, я всё сделаю. Верну женщин. Отменю приказ. Выпущу заговорщиков из тюрем. Я всё это сделаю, я всё могу. Прошу… скажи… Я… я всё исполню для тебя… Только бы ты… — Она вновь заплакала, и солёные слёзы упали ему на лицо. — Я хочу, чтобы ты ушла, — тихо прошептал кирин.       Дзёкаку замерла. Она отпустила его и слезла с кровати. Кейки смотрел на неё с внутренней болью и усталостью. Он устал от неё. Она видела это. Он больше не желал видеть её, находиться рядом — она была ему противна.       «Ну конечно, на что я рассчитывала, приходя сюда?» — Пронеслось в её голове. — Конечно, я уйду. Прости. Я исправлю это. Я так хотела тебя… Но я не хотела твоих страданий и не хочу твоей смерти, — сказала она.       Кирин молчал, сверля её взглядом. Не выдержав этого, она поспешила покинуть его покои.

***

      Первым делом Дзёкаку вызвала лекарей, чтобы те установили стадию болезни. Результаты, которые они ей предоставили, были плачевны.       После произошедшего Кейки совсем не говорил с ней — ни когда она приходила его навещать, ни когда раз за разом просила прощения, сидя на коленях у его кровати. Он даже не поворачивал к ней головы. — Боюсь, сицудо сильно прогрессирует, — произнёс старый лекарь, сидя у себя в кабинете. — Но я ведь отменила указ! Я… я не понимаю. — Кирины болеют от последствий. А причинённый стране ущерб не так просто устранить. Вы принесли людям много несчастий, моя королева, — причитал старый лекарь, готовя отвар для кирина. — Но должен же быть способ? — Вам стоит отправиться на гору Хо. Если вы действительно хотите спасти Тайхо, обратитесь за помощью к тем, кто больше всего знает о киринах, — посоветовал он.

***

      И она последовала совету лекаря. Дзёкаку отправилась на гору Хо и встретилась с сэннин, нёсэн и госпожой Гёкуё. Те были опечалены новостью о болезни Кейки и в то же время тронуты искренним желанием королевы спасти своего кирина. Не многие правители так заботились о киринах — обычно их болезнь волновала в последнюю очередь. — Если вы искренни в своём желании, то откажитесь от трона и покайтесь во грехах своих, — строго произнесла Гёкуё, глядя на королеву. — Это спасёт Кейки? — Спросила Дзёкаку.       Хозяйка горы Хо вскинула брови. Женщина перед ней не боялась потерять трон — она боялась потерять Кейки. Глаза Дзёкаку были полны уверенности, раскаяния и страха. — Это остановит развитие болезни. Но поправится Кейки или нет, зависит только от него. — Хорошо, — склонила она голову.       Повисла тишина. Дзёкаку хватило и этого. Она ухватилась за слова госпожи Гёкуё как за призрачную надежду и смиренно приняла её совет. — Не будем медлить, — добавила королева.       Церемония отречения прошла куда быстрее, чем Дзёкаку себе представляла. Теперь оставалось самое трудное — дождаться выздоровления Кейки. Госпожа Гёкуя заранее предупредила её: после отречения срок её жизни сократится до года, если не меньше. Правителю, не справившемуся со своими обязанностями и принёсшему беды своей стране, Небо воздаёт соответственно. Но Дзёкаку это не напугало и не заставило передумать.       Она покидала гору Хо никем, хотя приехала сюда королевой. Дойдя до ворот в сопровождении Гёкуё, Дзёкаку внезапно упала на колени и низко поклонилась госпоже, прощаясь и протягивая ей письмо. — Это письмо для Кейки. Передайте ему, когда он поправится, — попросила она, не поднимая головы. — Почему вы не передадите его сами? — Спросила женщина, раскрыв веер и прикрыв им лицо. — Едва ли я теперь достойна встречи с кирином. Я даже не смею больше появиться во дворце, что раньше был моим домом. Поэтому прошу вас, это моя последняя просьба к вам. — Так и быть, — ответила хозяйка горы Хо таким тоном, словно делала одолжение.       Дзёкаку поднялась с колен и направилась прочь с горы. За воротами уже не было стражников, сопровождавших её всю дорогу. Весть о её отречении достигла их, и, собрав свои вещи, они покинули гору Хо, оставив ей лишь одного кидзю, привязанного у дерева.       Госпожа Гёкуё наблюдала за тем, как Дзёкаку уходит, и крутила письмо в руках. Поначалу ей хотелось отказать в последней просьбе: по мнению Гёкуё, та не заслуживала прощения. Но человеческая натура взяла верх над божественной строгостью, и хозяйка горы приняла письмо.       В памяти ещё ярко всплывал тот день, когда королева Кей и её кирин прилетели на гору Хо, чтобы принять Тентёку. Дзёкаку тогда выглядела иначе: она светилась от счастья, глаза горели огнём, улыбка не сходила с лица. И, кажется, впервые за всё время, что Гёкуё знала Кейки, он улыбался в ответ своей королеве.       Этот кирин был ей знаком своей строгостью и замкнутостью, скупился на проявления эмоций и всегда держался сдержанно. Но рядом с Дзёкаку Гёкуё едва ли узнавала его. Уже тогда от её проницательного взгляда не укрылась явная влюблённость в глазах новой королевы Кей. Кто мог знать, что всё приведёт к такому исходу?       Гёкуё вовсе не удивилась тому, что Дзёкаку стала причиной сицудо Кейки, но поразило её другое: с какой лёгкостью бывшая королева отреклась от трона. Видимо, любовь оказалась куда сильнее низменных желаний власти. — О, Тэнтэй, будь милостив к своим созданиям, — тихо проговорила Гёкуё, глядя вслед кидзю, скрывшемуся в небе, уже погрузившемуся в сумерки.       Этот день подошёл к концу. Подошли к концу и страдания несчастного кирина Кей, и правление Дзёкаку, ныне именуемой Ё-Оу.