Разлъожение

— Илья, ты всё таки пришёл! А как же послеобеденный сон? Обломов замер в проёме. Штольц смотрел на него с привычной усмешкой, почти даже не изменившейся со временем. Говорят глаза не стареют. Но глаза это душа человека, душа рвущаяся под жизненными порывами ветра вряд ли смогла бы прожить шторм без единой трещины. Нет, глаза не стареют, но глаза меняются. Едва ли кто-то может заметить это самостоятельно — заглянуть себе в глаза по-настоящему невозможно. Но Обломов знал, что у Штольца глаза действительно поменялись. Он заметил это ещё пару месяцев назад, но не придал особого значения, списав на свою чрезмерную впечатлительность. Он ведь и правда был слишком чувствителен. Даже Штольц про этого говорил. Нельзя было описать словами произошедшую причину. Нельзя было найти хотя бы одну конкретную причину тревоги. Они были всё того же зелёного цвета. Если присмотреться ближе, можно было заметит и голубой ободок вокруг радужки и то, что Штольц щурился, когда пытался разглядеть что-то вблизи. Тупая упрямость не позволяла ему наконец начала носить очки. Но сейчас они выглядели мутнее, будто покрывшись тонкой наледью... Разбить бы этот лёд, но он будто бы лишь затягивался сильнее со временем. Зима наступала? Обломов пересилил тяжесть на душе и закрыл за собой дверь. Сделав пару шагов в сторону кресла Штольца, он присел на угол кушетки. — Ну справился как-то, — он пожал плечами. — не так уж и сложно было. Как вы себя чувствуете? Штольц нахмурился. Нет, наверное чувствовал себя он не так уж и плохо, точно бывало и хуже. Он не хотел есть, у него ничего не болело, спал он достаточно. Острой нужды в чём-либо он не чувствовал. Всё было прилично. Единственым, что зудило его рассудок, была странная тяжесть по телу, которую совсем не мог объяснить. Он всё безуспешно пытался вспомнить, что могло бы быть причиной такого состояния. — Не жалуюсь. Жаловаться ему не нравилось. Сейчас бы никто не упрекнул его бы за это, но старые привычки не вымывались сколько бы времени не прошло. — Рад слышать, — Обломов неловко переминулся с ноги на ногу. — А ты чего? Всё также на диване? — Штольц улыбнулся. — Не правда... Он смутился, хотя и правда был занят весь день. И пусть Штольц говорил это без злобы. Пусть только в шутку. Напоминание горчило. Потому что он никогда не гнил на диване. Потому что не прошло ни дня, когда бы он не был в ужасе от того, что это могло бы быть его судьбой, если бы он не приложил достаточных сил. Он работал много и больше, только чтобы доказать всем вокруг, что он лучше. Что он упорней. Что он сильней. — Я читал сегодня, — он решил, что этого недостаточно и сразу же добавил. — и работал. Вы слышали что-то про переименование Германского Союза? Штольц посмотрел в него в замешательстве. Он, к своему удивлению, слышал об этом впервые. — Нет... А в чём причина? — Французы отдали Эльзас и Лотарингию... Держава крепчает. Штольц нахмурился. Он решительно не помнил ничего такого. И с когда успели французы проиграть в войне? Он ведь был в Париже не так давно, как он смог это пропустить? Ждал Илью в Париже, а тот не приехал, несмотря на все обещания... А где он сейчас? Штольц резко оглянулся. Нет, это место, комнату он не мог узнать. Как он оказался здесь? Почему Илья тут? Илья ведь из дома по собственному желанию не выйдет, почему он к нему вдруг пришёл? И к нему ли? Память совсем не слушалась, скрипя и заворачивая мысли совсем не туда. — Что-то не так? — переспросил Обломов, уловя встревоженность Штольца. — Где... — Штольц на момент было остановился, но быстро продолжил, не сумев держать вопрос в себе. — Где конкретно мы находимся? Парадоксально, Обломов почти не удивился этому странному вопросу. Он лишь мимолётно замер, будто бы надеясь, что Штольц возьмёт свои слова назад. Он заметно погрустнел, это заметил бы любой чувствительный человек, но Штольц никогда не был таковым. — Мы находимся у вас дома, в Крыму, — голос его впрочем, оставался ровным. — Приехали вы сюда две недели назад. Штольцу стало вдруг очень стыдно. Как он мог забыть что-то настолько простое? Илья смог навестить его, выбраться из обломовщины, поехал в Крым, а он и забыл? Почему он ничего не помнит? — Не беспокойтесь, я тоже тут иногда забываюсь... Это было по-странному успокаивающе, хотя Штольц и знал, что Илья привирает. У него это никогда не получалось убедительно. Может это значит, что Илья всё равно будет рядом. Даже если он забудет слишком много... — Вы не хотите погулять? — С каких это пор ты фланируешь? — Штольц рассмеялся. — Нет, право, Илья, ты меня совсем удивляешь... — Ну вот так, — Обломов смутился. — подумал, что самое время начать... Так пойдёте? — Почему бы и нет, — он пожал плечами. — Прямо сейчас? Обломов кивнул. Штольц не мог не найти такой энтузиазм несколько удивительным, но не придал ему особо значения. В конце концов, если Илья каким-то образом добрался до Крыма, почему бы ему и не предложить прогулку? Он встал с некоторым трудом. Тяжесть в теле, не так мешавшая раньше, сейчас откровенно давила. Обломов двигался совсем легко, что Штольца несколько смутило. Нет, конечно, он ни в коем случае не настаивал на том, чтобы быть "лучше" Ильи, но он всегда был сильнее... Это выбивало из привычного равновесия. Обломов молча протянул ему трость. Штольц также молча осознал, что с ней стоять действительно было значительно проще. Гуляли они не долго. Обломов совсем привычно начал упрашивать вернуться (Штольц ни за что бы не признал, что это тоже была ложь). Лишь когда Штольц вернулся к себе, а дверь за ним захлопнулся, Обломов позволил себе сползти по стенке. Это было тяжело. Нет, не гулять, к чёрту эти прогулки, он проходил пешком и не такие величины. Тяжело было видеть растерянность в глазах дяди. Штольц постепенно распадался, становился всё слабее. Ему становилось всё труднее ходить, трость заметно прекращала помогать. Ему, как и всем людям на Земле, не удалось убежать от старения — главного врага живых людей. Но хуже было то, что он забывал. Память разрушалась стремительней тела, это каждый раз ужасало Андрюшу, как в первый. Штольц не запоминал новостей, за пропуск которых он бы отчитал Обломова-младшего. Штольц не запоминал и свои будничные дни, существуя в постоянном состоянии небытья. Штольц больше не помнил Андрея Обломова. Ольга говорила, что и правда они похожи с отцом, но едва ли это успокаивало Андрюшу. Дядя не помнил то, как он старался избежать той пугающей "обломовщины". Дядя не помнил, как учил Андрюшу через слёзы языкам. Дядя не мог также заново узнать, что Андрюша закончил университет. Дядя больше не гордился тем, что Андрюша сделал карьеру дипломатом. Дядя больше знать не знал, как он важен для него. Но Обломов не поправлял его. Пусть дядя будет думать, что его отец справился со всем и стал сильнее. Может быть этим бы он гордился даже больше.