Охотник за разумом

      Утро встретило Арчибальда всё той же духотой, но теперь к ней примешивался запах пережаренного масла из закусочной через дорогу. Он побрился дешёвой бритвой над раковиной, натянул свежую рубашку, затянул галстук. Ритуал. Броня.       Окружная тюрьма Сан-Антонио встретила его запахом хлорки, мочи и отчаяния — привычный букет для подобных заведений. Арчи предъявил жетон у дежурного, прошел через металлодетектор, оставил пистолет в ячейке. Дальше начиналась его территория. Здесь оружием были слова, тишина и взгляд.       Его провели в комнату для свиданий. Не стекло и телефонная трубка, как показывают в кино. Обычная комната с бетонными стенами, выкрашенными в больнично-зеленый, столом намертво прикрученным к полу и двумя стульями. Наручники снимают только здесь, перед входом. Арчи сел спиной к стене, лицом к двери. Разложил на столе диктофон, блокнот, папку с делом. Нажал кнопку записи, продиктовал дату, время, место и имя: Рафаэль Мендес, он же «Валентино».       Дверь лязгнула.       Он вошел — и на секунду Арчи показалось, что в комнате стало тесно. Высокий, под два метра, широкоплечий, с развязной, вальяжной походкой человека, которому плевать на эти стены. Тёмные волосы до плеч, чуть сальные, но уложенные с небрежной грацией кинозвезды. Кожа загорелая, почти бронзовая. На губах играла широкая улыбка, и в ней, в самом центре, вспыхивал блик — золотой зуб. Левый клык.       — Агент, — протянул он, плюхаясь на стул напротив. Голос низкий, с хрипотцой, обещающий что-то запретное. — Не ожидал такого юного. Думал, пришлют какого-нибудь старого пса с брюхом. А тут... почти ровесник.       Арчи не улыбнулся в ответ. Он смотрел в глаза Мендеса — чёрные, маслянистые, которые ощупывали его, будто раздевали, оценивали.       — Мистер Мендес. Я специальный агент Гвелински. Спасибо, что согласились на беседу.       — О, да не за что, — Рафаэль откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. На нем была оранжевая тюремная роба, но носил он ее как дизайнерский костюм. — Скучно тут. Тоска зелёная. А тут хоть развлечение. Тем более... — он подался вперед, сверкнув улыбкой, — говорят, вы по душам любите разговаривать. А я люблю, когда по душам. Особенно с красивыми.       — Я здесь, чтобы поговорить о девушках, — спокойно ответил Арчи, игнорируя провокацию. Он открыл папку. Четыре фотографии легли на стол. Блондинки, брюнетка, рыжая. Все молодые, все с выпускных фотографий или снимков из студенческих билетов. Счастливые. Живые.       Улыбка Мендеса ни на миг не дрогнула. Он склонил голову, разглядывая снимки как коллекционер разглядывает свои трофеи.       — Красивые, да? — выдохнул он почти с нежностью. — Я всегда выбирал самых красивых. Пушистенькие такие, чистенькие. Студентки. С такими глазами... верящими. Думают, что весь мир — это сплошная любовь и «Forever 21».       — Расскажите, как вы с ними знакомились.       — А чего рассказывать? Как обычно. Бар. Музыка. «Кьянти» или «Маргарита» для них, текила для меня. Я подхожу. Я улыбаюсь. — Он широко оскалился, демонстрируя золотой зуб. — Я говорю комплимент. Не пошлый, нет. Про то, как у нее глаза сияют или как локон падает на щеку. Они тают, агент. Они просто тают. Я обещаю им вечер, которого они не забудут. И, клянусь Девой Марией Гваделупской, я выполняю обещание.       В голосе появилась гордость. Арчи слушал, не перебивая, фиксируя каждое слово, каждое движение.       — Вы давали им наркотики.       — А! — Мендес театрально закатил глаза. — Ну зачем так грубо? «Наркотики». Я открывал им двери восприятия. Немного травки, иногда порошок, если девочка была стеснительной. Это же весело. Это снимает все эти дурацкие запреты. Они начинали смеяться, танцевали для меня прямо в машине. Счастливые.       — Счастливые, — эхом повторил Арчи. — А потом?       Пауза. Мендес снова подался вперед, локти на стол, глаза в глаза. Игривость исчезла, сменившись чем-то другим. Голодным.       — Потом мы приезжали к ним. Домой. В их уютные девичьи гнездышки с плюшевыми мишками и плакатами «ABBA». И там... — Он щелкнул пальцами. — Карнавал кончался.       — Опишите.       — Так вы любите подробности, агент? — Мендес усмехнулся, но глаза остались серьёзными, злыми. — Ладно, для вас, красавчик, всё расскажу. Я их связывал. Их же собственными чулками, колготками. Это символично, вы не находите? То, что должно было их украшать, становилось их клеткой. Рот затыкал их трусиками. Чистенькими, кружевными, пахнущими стиральным порошком и их молодостью. И тогда они понимали. Понимали, кто тут главный. Не те хлюпики-студенты, которые пишут им стихи и дарят ромашки. А я. Рафаэль. Я делал с ними всё, что хотел.       Он говорил громко, с вызовом, раздуваясь от важности. Арчи видел, как пульсирует жилка на его виске. Нарциссическое наслаждение распирало его изнутри.       — А потом вы их убивали.       — Потом? — Мендес дернул плечом. — Потом они становились мне не нужны. Они смотрели на меня... знаете, как? Как на чудовище. А я не чудовище. Я просто... ну, я брал свое. Я брал то, что они сами мне обещали своими глазами.       Он провел пальцем по горлу. Издал тихий звук: «кх-х-х».       — Бритва. Любимая. Опасная, как женщина. Один взмах — и тишина.       Арчи молчал. Он давал Мендесу пространство, позволял ему упиваться собой. И когда пауза затянулась, он тихо спросил:       — А что вы чувствовали в этот момент? Когда перерезали горло? Опишите мне это чувство.       Эффект был мгновенным. Мендес дёрнулся, будто его ударили током. Глаза забегали, улыбка сползла, обнажив нервный тик под глазом. Он мелко задрожал — всем телом, и оглянулся через плечо на пустую стену за спиной.       — Что? — голос сел. — Что я... Чувствовал? Я чувствовал... — Он снова оглянулся. — Я чувствовал, что я... что я делал то, что должен был. Они сами напросились. Они все шлюхи, как моя мать! Они...       Он осекся. Замолчал. Снова обернулся.       Арчи сидел неподвижно, только голубые глаза стали ещё острее. Он смотрел, как маска крутого мачо трещит по швам, как из-под нее лезет что-то мелкое, дрожащее, затравленное.       — Ваша мать, — спокойно сказал Арчи, делая пометку в блокноте. — Расскажите о ней.       — Не трогай мою мать, понял? — взвизгнул Мендес, подаваясь вперёд, но тут же вжался в спинку стула, словно испугавшись собственной вспышки. — Она... она была... она давала мне жизнь. Она дала мне эту красоту, — он коснулся своего лица. — Она... она любила меня. Просто она была занята. У нее была работа.       — Работа жрицы любви, — ровно произнес Арчи, глядя в досье. — В сельской местности. В Мехикали.       Мендес дернулся. В глазах вспыхнула паника, смешанная с яростью.       — Ты откуда знаешь? Ты рылся в моём дерьме? Ты копался там? Это было давно! Это не я! Это они! Они все...       Он замолчал, часто дыша. Руки его, лежащие на столе, дрожали.       И тогда Арчи начал говорить. Негромко, размеренно, словно читал скучную лекцию.       — Рафаэль Мендес. Родился в бедном районе. Отец — алкоголик, избивал вас, пока не сбежал. Мать — принимала клиентов на дому. Старшие братья считали вас обузой, пинали, заставляли спать в сарае. До одиннадцати лет вы мочились в постель, за что вас били и дразнили. В школе вас не любили. Девочки смеялись над вашими дешёвыми фокусами, мальчики били, когда вы слишком громко пытались быть крутым. Вас укусила бродячая собака, когда вы пинали её в переулке...       — Заткнись! — Мендес вскочил, ударив кулаками по столу. Охранник за дверью дёрнулся, но Арчи едва заметно мотнул головой, и тот замер. — Заткнись, гринго хренов! Ты ничего не знаешь!       — Я знаю, что в четырнадцать учительница, которой вы строили глазки, вместо романа написала на вас заявление за домогательства. Знаю, что девочка, которую вы провожали домой, сбежала от вас через окно школьного туалета. Я знаю, что в смерти вашей одноклассницы подозревали вас, но отпустили из-за алиби. Скажите, Рафаэль, это правда было алиби? Или просто плохо искали?       Мендес стоял, вцепившись в край стола. Лицо его перекосило. Красота исчезла, остался лишь оскал и дикий, бегающий взгляд.       — Они... они все заслужили. Эти девочки. У них было все. Дом. Любовь. Будущее. А у меня? У меня был золотой зуб, который я сам себе вставил на ворованные деньги, и член между ног, чтобы хоть что-то в этой жизни трахать! Я давал им шанс! Шанс узнать настоящую страсть, настоящую боль! А они смотрели на меня... как на дерьмо! В конце все они смотрели на меня как на дерьмо! Как братья. Как мать. Как...       Он не договорил. Рухнул на стул, закрыл лицо ладонями. Плечи его тряслись. Это не были слёзы раскаяния. Это была истерика, злоба, бессилие ребёнка, которого так и не научили быть человеком.       Арчи выключил диктофон. С минуту он смотрел на сгорбленную фигуру, на эти длинные чёрные волосы, закрывающие лицо. Запах пота и страха заполнил комнату.       — Заберите, — тихо сказал он охраннику в дверь.       Когда Мендеса вывели, Арчи остался сидеть. Он достал сигарету, но, вспомнив, где находится, убрал обратно. Посмотрел на фотографии четырёх девушек. Их убил не этот жалкий, дрожащий комок нервов. Их убила та пустота, которую ему не помогли заполнить в детстве. Пустота, которую он пытался заткнуть своей похотью и жестокостью. Но это не оправдение. Ничуть.       Он закрыл папку. Золотой зуб блестел на обложке дела, отпечатанный в памяти ярче любой фотографии.       В досье он запишет: «Субъект демонстрирует классический профиль неорганизованного асоциального психопата с нарциссическими чертами и садистскими наклонностями, сформированными вследствие тяжелой детской травмы, отвержения и насилия. Мотив — утверждение власти и компенсация собственной ничтожности через тотальный контроль над жертвой, символически замещающей ненавистный образ женского, отвергающего начала (мать)».       Но сейчас, выходя под слепящее солнце Техаса, он думал не о профилях. Он думал о том, как Мендес оглядывался на пустую стену. Что он там искал? Защиты? Или тени тех, кого убил? Или просто убегал от себя самого — того мальчишки, которого пинали братья и которому было страшно просыпаться в мокрой постели.       Арчи сел в «Импалу», завёл двигатель. Кондиционер загудел, обдавая лицо прохладой. Он включил передачу и выехал на трассу. Впереди была дорога. Следующий город. Следующий монстр.