Охотник за разумом

      Тюрьма строгого режима в штате Вашингтон встречала посетителей серым небом и колючей проволокой, на которой, словно насмешка, сидела ворона и чистила перья. Арчи заглушил двигатель, несколько минут сидел неподвижно, глядя на бетонные стены. Перелёт из Сан-Антонио вымотал, смена часовых поясов давала о себе знать тяжестью в затылке. Но дело было не в этом.       Он помнил этот голос.       Воскресный вечер, дом родителей в Небраске. Мать накрывает на стол, отец возится с грилем во дворе. А из старенького телевизора в гостиной — он. Идеальный костюм, идеальная укладка, глаза разного цвета смотрят прямо в душу через объектив. "Доверяйте нам", — говорит он, и интонация такая, будто он действительно заботится, действительно переживает за каждую жертву, о которой рассказывает.       Арчи тогда ещё учился в Академии. И помнит, как подумал: "Вот это профессионал. Вот это подача".       Ирония судьбы. Теперь он увидит эти глаза вживую. Через решётку.       Внутри тюрьмы было тихо. Слишком тихо для места, где гниют заживо десятки людей. Арчи прошёл несколько КПП, оставил подпись в журнале, сдал оружие, часы, ремень. Камера для интервью находилась в административном блоке, подальше от общей массы, — Уиттман был "особо ценным заключённым", звездой, к которой выстраивалась очередь из журналистов, психологов и детективов.       Но Арчи пришёл не за сенсацией. Ему нужно было понять.       Комната оказалась почти уютной. Стены выкрашены в бежевый, на столе — пластиковый стаканчик с водой. Два стула, но уже не железные, как в Сан-Антонио, а обычные, офисные, даже с мягкой обивкой. Уиттман пользовался привилегиями даже здесь.       Арчи сел, положил папку, включил диктофон. Продиктовал стандартное вступление: дата, место, имя. Винсент Уиттман, сорок семь лет. Семь доказанных эпизодов. Журналисты, телеведущие, его коллеги по цеху. Все найдены в овраге у старой дамбы. Все свалены в кучу, облиты бензином, но огонь погас от внезапно начавшегося там дождя.       Дверь открылась.       Он вошел, и Арчи невольно выпрямился. Винсент Уиттман был в тюремной робе, но носил её так, будто это дизайнерский пиджак. Седые виски, гордая осанка, челюсть, которой впору рекламировать бритвы. И глаза — один голубой, холодный, второй карий, почти теплый. Они смотрели на Арчи с профессиональным интересом, изучающе, оценивающе.       — Агент, — голос Уиттмана оказался именно таким, каким Арчи его запомнил — глубоким, бархатистым, созданным для того, чтобы ему верили. — Молодой человек. Польские корни, если не ошибаюсь? Акцент почти исчез, но на шипящих иногда проскальзывает. Очаровательно.       — Мистер Уиттман, — Арчи кивнул на стул. — Присаживайтесь.       Винсент улыбнулся. Та самая "акулья" улыбка, от которой зрители потели у экранов. Идеальные зубы, ни одного золотого, все свои, холёные.       — Вы знаете, ко мне приходят многие, — начал он, усаживаясь с комфортом человека, привыкшего к вниманию. — Психологи, криминалисты, даже парочка режиссеров-документалистов. Но ФБР? ФБР присылает ко мне молодого агента, который, судя по синякам под глазами, только что с другого конца страны. Или с другого дела. Интересно. Чем я заслужил такой визит?       — Мне поручено составить профиль, — спокойно ответил Арчи, глядя в разноглазое лицо. — Ваш случай... неординарный.       — О, — Винсент театрально прижал руку к груди. — Я польщён. Неординарный. Знаете, в моей профессии это лучший комплимент. Быть неординарным среди серой массы, среди этих... — он сделал паузу, подбирая слово, — статистов.       Арчи раскрыл папку. Семь фотографий легли на стол. Мужчины и женщины, от тридцати до пятидесяти, с лицами, которые когда-то мелькали в новостных заставках. Сейчас они смотрели с чёрно-белых снимков с той особой пустотой, которая бывает только на посмертных фотографиях с места преступления.       — Узнаёте?       Уиттман склонил голову, разглядывая лица с видом искусствоведа, изучающего полотна старых мастеров.       — Дорогие мои коллеги, — произнес он почти ласково. — Линда Моррисон, канал 5, Нью-Йорк. Талантливая, но абсолютно безголосая. Читала с суфлера, как робот. Джеральд Фокс, филиал в Чикаго. Думал, что его "эксклюзивные расследования" хоть кому-то нужны. Стивен Коулз... ох, Стивен. Он получил "Эмми" за репортаж о наводнении. Представляете? За наводнение. А я делал аналитику, которая реально меняла умы людей. Но "Эмми" дали ему.       В его голосе не было злобы. Скорее, сожаление знатока, вынужденного наблюдать за бездарностями.       — Вы убили их, потому что завидовали.       Уиттман рассмеялся. Искренне, открыто, будто Арчи сказал отличную шутку.       — Завидовал? Агент, боже упаси. Завидуют те, кто слабее. Я никогда не был слабее. Я был... — он задумался, подбирая точное слово, — я был судьей. Представьте себе: есть сцена, и на ней толпа актеров. Кто-то играет Гамлета, кто-то — могильщика. А есть зрители, и есть режиссёр. Я был режиссёром. Я смотрел на этих людей и видел: они не достойны своих мест. Они занимают эфирное время, которое могли бы занять те, кто действительно умеет говорить. Те, кто действительно может изменить мир. Например, я.       — И вы решили освободить места.       — Я решил восстановить справедливость, — поправил Уиттман, и в его голосе впервые проскользнули жесткие нотки. — В мире и так слишком много бездарностей, которые орут громче всех, потому что у них есть связи, деньги или просто смазливая мордашка. А те, кто действительно заслуживает быть услышанным, сидят в тени. Я просто... ну, я выключил микрофон.       Он произнёс это с той же интонацией, с какой когда-то говорил в кадре: "Доверяйте нам". Спокойно, уверенно, убедительно.       Арчи молчал, давая ему пространство. Уиттман, в отличие от Мендеса, не нуждался в провокациях. Он был интеллектуалом, нарциссом высшей пробы, и лучший способ разговорить его — дать насладиться собственной речью.       — Вы знаете, что самое забавное? — продолжил Винсент, подаваясь вперед. — Я рассказывал о них. В эфире. Когда Линду нашли, я вел вечерний выпуск. Я говорил: "Полиция Нью-Йорка расследует исчезновение известной телеведущей". И в моих глазах, — он коснулся пальцем уголка правого, карьего, глаза, — было столько сочувствия, что зрители писали письма в редакцию: "Какой же вы чуткий, мистер Уиттман". Они не понимали, что я не сочувствую. Я смакую. Я переживаю это заново. Каждую деталь. Каждое слово, которое они говорили перед тем, как...       Он сделал паузу, щелкнул пальцами.       — Замолчали навсегда.       В комнате повисла тишина. Арчи слышал, как гудит лампа дневного света под потолком.       — Вы когда-нибудь сомневались? — спросил он тихо.       — В чем?       — В своём праве судить.       Уиттман посмотрел на него с неподдельным удивлением. Разные глаза смотрели холодно, оценивающе, со снисхождением.       — Агент, — сказал он наконец. — У меня было идеальное детство. Отец — сенатор. Мать — ангел во плоти. Лучшая школа, лучший университет, лучшие стажировки. Я никогда не знал нужды, никогда не знал унижений. И знаете, что я понял? Что идеальность — это клетка. В ней задыхаешься. Потому что ты должен быть лучшим всегда. Каждую минуту. А когда ты лучший, ты начинаешь замечать, сколько вокруг тех, кто даже не пытается. Кто просто плывет по течению и занимает твоё место.       — Ваше место, — эхом повторил Арчи. — То, которое вы заслужили.       — Именно. — Уиттман довольно кивнул. — Вы понимаете. Я вижу, вы понимаете. У вас тоже есть это... чувство избранности. Я прав?       Арчи не ответил. Он опустил глаза к досье, перевернул страницу.       — Расскажите о том мальчике. В школе. Который получил роль, предназначенную вам.       На долю секунды улыбка Уиттмана дрогнула. Всего на долю. Но Арчи заметил.       — Ах, это, — Винсент откинулся на спинку стула. — Питер. Светленький, кучерявый, играл на скрипке. Учительница драмы считала, что он "лучше передает эмоциональную глубину". Эмоциональную глубину, вы представляете? Я мог передать глубину лучше любого из них. Но он ныл, плакал, размазывал сопли на прослушивании, и это сочли за талант. Ему дали главную роль в "Нашем городке". Мою роль.       — И вы его избили.       — Я его... — Уиттман сделал паузу, подбирая слово, — я поставил на место. Объяснил, кто тут главный. К сожалению, он оказался слишком хлипким. Сломанный нос, пара синяков. Родители хотели шум, но отец уладил. Отец всегда улаживал. Он говорил: "Винсент, ты должен быть умнее. Ты должен быть хитрее. Бить — это для быдла. Ты должен заставлять их исчезать".       — И вы научились.       — Я применил урок на практике. Чуть позже.       Арчи пролистал досье. Семеро. Все — успешные, яркие, любимые зрителями. Все — те, кто хоть раз обошел Уиттмана в рейтингах, получил премию, которую жаждал он, занял эфирное время, которое считал своим.       — Вы следили за ними годами.       — Как коллекционер, — кивнул Уиттман. — Я знал их привычки, их слабости, их любовниц, их долги. Я знал о них всё. Потому что это моя работа — знать о людях всё. А потом, когда наступал момент... — он щелкнул пальцами, — я приходил к ним. Как старый друг. Как коллега, который хочет "обсудить совместный проект". Они всегда соглашались. Они думали, что я предлагаю коллаборацию. А я предлагал им последний эфир.       Арчи смотрел на него и видел не монстра. Он видел человека, который настолько поверил в собственную исключительность, что перестал замечать границу между собой и Богом. И это было неправильно.       — Вы пишете книги, — сказал Арчи, меняя тему. — Мемуары. Статьи.       — О да, — глаза Уиттмана загорелись. — Мой маленький проект. Знаете, здесь, в этой дыре, у меня наконец-то появилось время для настоящего творчества. Без продюсеров, без рейтингов, без идиотов, которые лезут с правками. Я пишу, и это прекрасно. Часть гонораров идет семьям. Вы знали? Я добровольно отдаю половину.       — Раскаяние?       Винсент посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.       — Агент, — сказал он тихо. — Я убил семерых людей. Я перерезал им глотки, я тащил их тела в лес, я пытался их сжечь. Вы правда думаете, что деньги что-то меняют? Нет. Но знаете, что забавно? Некоторые люди, часто одинокие мамочки обожающие по вечерам пить вино и смотреть новости, меня благодарят. Пишут письма: "Мистер Уиттман, ваша книга помогла нам пережить горе". И это... это высшая форма искусства. Видеть благодарность от тех, кого ты разрушил.       Он улыбнулся. И в этой улыбке не было ни капли раскаяния.       Арчи выключил диктофон.       — Вы знаете, что в Луизиане поймали человека, которого пресса называет "Радиодемон"?       Эффект был мгновенным. Уиттман дёрнулся, как от удара током. Лицо его исказилось — всего на секунду, но этого хватило, чтобы увидеть за маской интеллектуала разъярённого зверя.       — Не смейте, — прошипел он. — Не смейте сравнивать меня с этим... этим выскочкой. Он вещал на дешёвой радиостанции для фермеров и домохозяек. Я был лицом нации. Я был голосом Америки. А он — просто шум.       — Он занимал первые полосы, пока вас судили.       — ПОТОМУ ЧТО ПРЕССА ИДИОТЫ! — Уиттман вскочил, ударив кулаком по столу. Глаза его, голубой и карий, горели бешенством. — Они любят кровь, любят сенсации, любят дешёвые эффекты. Радио! Кто вообще слушает радио в семидесятых? Это прошлый век! Я был будущим. Я был телевидением. Я был...       Он осёкся. Сел. Провел рукой по идеальным седым вискам.       — Простите, — сказал он совершенно спокойно. — Иногда эмоции берут верх.       Арчи смотрел на него и видел то же, что видел в Мендесе, — детскую обиду, которая не прошла. Только здесь она была упакована в дорогой костюм (пусть и тюремный), причесана, накрашена и выдавала себя за философию.       — У вас есть сны? — спросил Арчи. — О них?       Уиттман замер. Тишина затянулась.       — Иногда, — ответил он наконец. — Они приходят и спрашивают: "Винсент, зачем?" И я им объясняю. Каждый раз. Но они не слышат.       — И вы просыпаетесь?       — Я просыпаюсь и записываю. Для новой книги.       Он улыбнулся. И снова это была улыбка с экрана телевизора — та самая, которой он очаровывал всю страну.       Арчи собрал бумаги. Поднялся.       — Спасибо за беседу, мистер Уиттман.       — Уже уходите? — Винсент поднялся следом. — Агент, можно вопрос? Личный.       Арчи остановился у двери.       — Вы смотрели меня раньше. До всего этого. Я прав?       Арчи помолчал. Потом кивнул.       Уиттман расплылся в улыбке — искренней, почти счастливой.       — Прекрасно, — сказал он. — Значит, хоть кто-то из ФБР меня действительно знает. До встречи, агент.       Дверь закрылась, отделяя Арчи от разноглазого монстра. В коридоре было тихо. Арчи шёл к выходу, и в ушах у него звучало: "Доверяйте нам". Он доверял когда-то. И этот голос, эти глаза обманули целую страну.       На улице моросил дождь. Арчи сел в машину, закурил, глядя на серые стены.       В блокноте он запишет: "Субъект демонстрирует классический портрет организованного нарциссического психопата с синдромом бога. Мотив — патологическая зависть, сформированная в детстве на почве завышенных ожиданий и отсутствия здоровой конкуренции. Убийство для него — способ устранения конкурентов и утверждения собственного превосходства. Вопрос о раскаянии остается открытым: его поведение и заявления указывают на полное отсутствие эмпатии, однако добровольные выплаты семьям могут свидетельствовать либо о попытке манипуляции общественным мнением, либо о глубоко запрятанном чувстве вины, которое он никогда не признает".       Но сейчас, глядя на дождь, Арчи думал о другом. Он думал о том, что самые опасные монстры — не те, кто сверкает золотым зубом и рычит. Самые опасные — те, кому мы доверяем. Те, кто улыбаются нам с экранов. Те, кто говорят правильные слова и смотрят с сочувствием.       Дождь смывал грязь с асфальта. Но души такие, как у Винсента Уиттмана, не отмыть никаким дождем.       Арчи завёл двигатель и выехал на трассу. Впереди была дорога. И следующий монстр.