Охотник за разумом

      Арчи сидел в машине уже полчаса.       Тюрьма строгого режима в Пенсильвании возвышалась перед ним серой громадой, но он не мог заставить себя выйти. Руки лежали на руле и мелко дрожали. Он сжал их в кулаки — не помогло. Кофе в стаканчике давно остыл, сигарета догорела до фильтра, но он продолжал сжимать её в пальцах, не замечая, что обжигается.       Внутри клокотало что-то тёмное. Он злился. Нет, не так — он ненавидел. Ещё не увидев этого человека, он уже ненавидел его лютой, холодной ненавистью, которая была не свойственна Арчи. Он всегда сохранял нейтралитет. Он изучал, анализировал, понимал. Но это...       На пассажирском сиденье лежало досье. Фотографии он не мог смотреть дольше пяти секунд. Тела, опутанные паутиной, превращённые в инкубаторы, обескровленные, изуродованные. Тридцать шесть идентифицированных. Сколько на самом деле — никто не знал.       Производственный склад на краю Пенсильвании. Старый, заброшенный, никому не нужный. Владелец — доктор Зестиал Морде, пятьдесят два года, британский энтомолог, лауреат Нобелевской премии.       Он не сопротивлялся при аресте. Сидел в своем кабинете, пил чай и читал научный журнал. Когда ему надевали наручники, он сказал: "Как интересно, я думал, что у меня ещё лет пять минимум". И рассмеялся.       Монстр.       Арчи выбросил окурок, сжал руль так, что побелели костяшки. Дрожь в руках не проходила. Он сделал глубокий вдох, другой. Надо идти. Это его работа.       Внутри тюрьмы было тихо. Пенсильванские тюрьмы отличались: старые, кирпичные, с запахом плесени и угольной пыли. Арчи прошел регистрацию, сдал вещи, получил пропуск. Охранник, провожавший его, молчал. Здесь все молчали. Словно боялись потревожить тишину.       Комната для интервью оказалась такой же маленькой, без окон, с одной лампой под потолком, как и все другие. Арчи сел, разложил папку, включил диктофон. Продиктовал стандартное вступление. Голос звучал ровно — спасибо годам тренировок. Но руки всё ещё дрожали.       Он ждал его. Чудовище, психа, сумасшедшего. Он готовился к очередному Мендесу — крикливому, истеричному, с золотым зубом и бегающими глазами. Или к О'Нилу — унылому, молчаливому, с мёртвым взглядом. Кого угодно, только не...       Дверь открылась.       Зестиал Морде вошел лёгко, будто на прогулку. Высокий, чуть сутулый, в тюремной робе, которая на нём смотрелась почти элегантно. Чёрно-седые волосы аккуратно зачёсаны, на носу — очки в тонкой оправе. Зелёные глаза смотрели спокойно, чуть устало, с лёгким интересом.       Он сел напротив, сложил руки на столе и улыбнулся. Тепло, приветливо.       — Агент Гвелински, — сказал он с чётким британским акцентом. — Польское происхождение, если не ошибаюсь? Ваша фамилия подсказала. У меня есть знакомый — радиофизик из Кракова. Такой же хмурый.       Арчи смотрел на него и чувствовал, как ненависть внутри начинает смешиваться с чем-то другим. С недоумением. Этот человек не был похож на монстра. Он был похож на профессора, на коллегу, на чьего-то доброго дедушку.       — Доктор Морде, — выдавил Арчи. — Спасибо, что согласились на беседу.       — О, помилуйте, — Зестиал махнул рукой. — Мне здесь скучно. А поговорить с умным человеком — удовольствие. Тем более из ФБР. Вы, наверное, хотите понять, зачем я всё это делал?       — Да, — Арчи кивнул. — Именно.       — Что ж, — Зестиал откинулся на стуле, задумавшись. — Вопрос интересный. И сложный. Но давайте начнем с начала. С детства, как вы, федералы, так любите?       — Рассказывайте.       — Детство у меня было простое, но светлое, — Зестиал улыбнулся воспоминаниям. — Лондон, хороший район, родители — оба врачи. Жили не богато, но и не бедно. Отец привил мне любовь к науке, мать — к музыке и литературе. Я учился в школе, выигрывал олимпиады, потом Оксфорд. И исследования. Всё было спокойно. Счастливо.       — Никаких переломных моментов? Смерть близкого? Неспособность влиться в общество?       — Никаких проблем, — Зестиал развёл руками. — Я понимаю, к чему вы клоните. Фрейд, детские психотравмы, все дела. Но у меня не было ничего такого. Родители любили меня, я любил их. Они умерли несколько лет назад, тихо, во сне. Я очень по ним скучаю. Но они не сделали меня монстром, если вы об этом.       — Тогда что сделало?       Зестиал задумался. По-настоящему, не играя.       — Ничего, — сказал он наконец. — Понимаете, я просто... родился таким. Как люди рождаются с голубыми глазами или музыкальным слухом. Я родился с... отсутствием. Я знаю, что это есть у других. Эмоции, чувства. Я изучал это, как изучал пауков. Но сам далёк от этого.       — И поэтому вы убивали?       — Поэтому мне было интересно, — поправил Зестиал. — Понимаете разницу? Я экспериментировал. Мне было любопытно: как долго человек может жить без крови? Как быстро разлагается тело в разных условиях? Как пауки выбирают место для кладки яиц? Это наука, агент.       — А внутри? Что вы чувствовали внутри, когда убивали? Неужели... ничего?       Зестиал улыбнулся. Задумчиво, мечтательно.       — Удовольствие, — сказал он просто. — Не от боли жертвы. А от процесса. Знаете, как хирург чувствует удовольствие от удачно проведенной операции? Или художник от законченной картины? Вот так и я. Это было приятно.       — А потом? После... всего сделанного?       — Только радость от проделанной работы, — кивнул Зестиал. — И предвкушение следующего эксперимента. И так — годы. Десятилетия. Это была моя жизнь. Моя тайная, прекрасная жизнь.       Арчи молчал. Руки перестали дрожать — вместо этого их сковало холодом. Он смотрел на него и не видел ни безумия, ни боли, ни страсти. Только спокойствие. Абсолютное, пугающее спокойствие человека, для которого убийство — просто работа. Просто хобби. Просто эксперимент.       — Ваша дочь, — сказал Арчи, меняя тему. — Ирэн Морде. Она написала книгу. О вас.       Лицо Зестиала изменилось.       — Да, — сказал он, и голос его смягчился. — Я читал. Это прелестно, на самом деле. Ирэн всегда хорошо писала. Ещё в школе учителя хвалили. А теперь — целая книга. И знаете, большинство из того, что там написано — правда.       — Большинство? — переспросил Арчи. — Она где-то соврала?       Зестиал улыбнулся тепло, по-отечески.       — О, есть один забавный момент. Она пишет, что видела, как я тащил тело в гараж у нашего дома. Помните? Там сцена такая драматичная: дождь, ночь, она в окно смотрит. Очень атмосферно.       — Этого не было?       — Зачем бы я потащил тело в гараж? — Зестиал рассмеялся. — У меня же был склад на краю штата, забыли? Гараж — это же глупо, соседи увидят. Ирэн всегда была склонна к драматизму. Видимо, этим пошла в мать.       Арчи моргнул. Он действительно забыл.       — Но это не страшно, — продолжал Зестиал. — Пусть моя сомнительная слава даст ей хоть что-то. Книга, насколько я знаю, неплохо продается. Интервью. Гонорары.       — И вы... не против? — Арчи не верил своим ушам. — Она зарабатывает на ваших преступлениях.       — А почему я должен быть против? — Зестиал пожал плечами. — Это её жизнь. Её выбор. И знаете, она во многом напоминает меня. Те же глаза, тот же склад ума. Помню, в четыре года она поймала птичку во дворе и просто сидела, смотрела, как та бьётся у неё в руках. А потом сжала пальцы. И всё. Без злости, без любопытства даже. Просто сжала и отпустила. Птичка упала мёртвая. А она посмотрела на меня и сказала: "Папа, она перестала петь".       В комнате повисла тишина.       — Вы боялись за неё? — спросил Арчи.       — Конечно, — кивнул Зестиал. — Мы с ней... чуть холоднее остальных людей. Знакомый психиатр говорил, что это, вероятно, особенности строения мозга. Меньше эмпатии, больше рациональности. Но у моей Ирэн есть её мать. И я в виде отрицательного опыта. Она увидела, чем кончилась моя жизнь. И, надеюсь, сделает выводы.       — Но ваша дочь оставила фамилию, — заметил Арчи. — Могла сменить, но не сменила.       Зестиал улыбнулся. Нежно, гордо.       — Она имеет право на свою историю. Фамилия Морде теперь известна. Она может использовать это как хочет.       Арчи смотрел на него и чувствовал, как реальность начинает плыть. Он пытался найти в нём хоть что-то человеческое. Хоть каплю сомнения, хоть тень раскаяния. И не находил.       — Расскажите подробнее, — выдохнул он. — Об одном из... экспериментов.       Глаза Зестиала загорелись. Он подался вперед, как профессор, готовый читать любимую лекцию.       — О, с удовольствием, — тут же заговорил он. — Вот, скажем, случай с женщиной из Филадельфии. Тридцать два года, медсестра. Я выбрал её потому, что она была здорова, не имела хронических заболеваний — это важно для чистоты эксперимента. Я привез её на склад, обездвижил, но оставил в сознании. Мне нужно было замерить, как меняется состав крови в момент страха. Знаете, адреналин, кортизол — это влияет на вкус, между прочим. Пауки чувствуют.       Арчи слушал, и внутри него поднималась волна брезгливости.       — Я брал пробы каждый час, — продолжал Зестиал. — Записывал показатели. Потом, когда уровень адреналина достиг пика, я ввёл ей лёгкий анестетик — чтобы мышцы расслабились. Для пауков важно, чтобы тело было мягким. А потом я...       Он начал описывать. Подробно. Смакуя детали. Как делал надрезы. Как сливал кровь в стерильные ёмкости. Как подготавливал полости для кладки яиц. Как выбирал самок чёрных вдов — самых здоровых, самых крупных. Как наблюдал за процессом. Как записывал.       Арчи слушал, и мир вокруг него медленно ссужался до одной точки — голоса Зестиала, спокойного, ровного, увлечённого. Голоса человека, который рассказывал о том, как использовал человеческое тело как инкубатор, с тем же энтузиазмом, с каким другой рассказывал бы о саде или о коллекции марок.       Он не заметил, как поднялась рука ко рту. Не заметил, как сам вскочил. Только когда его вырвало в мусорное ведро, стоящее в углу, он понял, что произошло.       Арчи стоял, согнувшись, и его выворачивало наизнанку. Желудок сжимался спазмами.       А потом он почувствовал руку на своей спине. Лёгкое, вежливое похлопывание.       — Ну-ну, — раздался над ухом мягкий голос Зестиала. — Дышите глубже.       Арчи выпрямился, вытер рот рукавом и посмотрел на него. Зестиал стоял рядом, участливо заглядывая в глаза, и на губах его играла мягкая, понимающая улыбка. Без насмешки. Без злорадства. Просто... участливая. Как у врача, который утешает пациента.       — Вам помочь? — спросил Зестиал. — Воды принести? Тут разрешают, я попрошу охранника.       — Нет, — выдавил Арчи. — Я... в порядке.       Он сел обратно на стул. Зестиал вернулся на своё место. Охранник у двери посмотрел на Арчи с сочувствием и кивнул:       — Такое со всеми случается, агент. Вы не переживайте. С этим... — он кивнул на Зестиала, — многие так.       Зестиал мягко рассмеялся.       — Простите, если перегрузил деталями, — сказал он. — Привык к академической аудитории. А вы, наверное, не готовы.       Арчи смотрел на него и пытался понять. Этот человек только что рассказал, как пытал и убивал людей. Как использовал их тела. И сейчас он сидел, улыбался и предлагал принести воды. Как будто ничего не случилось. Как будто это была обычная лекция, после которой студенту стало плохо от избытка информации.       И тогда Арчи понял.       Он заглянул в зелёные глаза Зестиала — спокойные, якобы тёплые, с легкой морщинкой смеха в уголках. И увидел там... ничего.       Абсолютную, бесконечную пустоту.       Не выжженную пустоту О'Нила, у которого внутри всё сгорело в том пожаре. Не отсутствие, которое можно заполнить, как у Мендеса. Нет. Это была пустота, которая была всегда. Которая родилась вместе с ним. Которая не болела, не ныла, не требовала заполнения. Она просто была. Как чёрная дыра — невидимая, но искривляющая пространство вокруг себя.       Зестиал Морде был пуст внутри. Не сломан, не травмирован, не болен в привычном смысле. Просто... пуст. Как кукла. Как машина, идеально имитирующая человека, но не являющаяся им.       — Вы... — начал Арчи и осекся.       — Да? — Зестиал склонил голову с любопытством.       — Вы действительно ничего не чувствуете? Совсем?       — Я чувствую интерес, — сказал он, улыбнувшись. — Любопытство. Удовлетворение от хорошо проделанной работы. Иногда — лёгкую грусть, когда что-то не получается. Я люблю свою бывшую жену и дочь — насколько вообще могу любить. Но чувства... это никогда не было про меня.       — И вас это не беспокоит?       — А почему должно? — искренне удивился Зестиал. — Я же не знаю, что я теряю. Я живу так всю жизнь. — Он пожал плечами. — И это не лечится, знаете ли. Можно научить меня правилам, можно запереть, чтобы я не мог никому навредить. Но сделать меня человеком — нельзя.       Арчи молчал. Ему нечего было сказать.       Тогда Зестиал поднялся. Охранник открыл дверь.       — Знаете, агент, — сказал Зестиал на прощание. — Вы очень интересный человек. Вам ведь нравится всё это да? Боль, мрак, безнадёжность? Это всё можно считать за психологический мазохизм.       Зестиал при этом рассмеялся, словно шутка вышла особенно удачной.       — Предполагайте, что хотите, — тихо сказал Арчи. — Меня вы в этом не убедите.       — А я и не пытаюсь, — вздохнул Зестиал. — Я просто говорю правду. До свидания, агент. Заходите ещё. Поговорим о чем-нибудь приятном. О музыке, например. Вы любите Баха?       Дверь закрылась. Его увели прочь.       Арчи сидел неподвижно. Потом медленно выключил диктофон.       Он открыл блокнот, но писать не мог. Смотрел на чистую страницу и видел перед собой зелёные глаза, в которых не было ничего.       Потом всё же заставил себя.       В блокноте он запишет: "Субъект демонстрирует уникальный для моей практики случай 'чистого' психопата высокофункционального типа. Отсутствие травматического опыта, отсутствие психотической симптоматики, полная сохранность интеллекта и социальных навыков. Мотив — ничем не прикрытое любопытство, возведённое в абсолют. Субъект рассматривает людей как материал для исследований, не испытывая ни ненависти, ни злобы, ни садистского удовлетворения. И... К сожалению, дальнейшая ифнормация о субъекте не поддаётся классификации".       Он прикрыл лицо руками, застонав. Боже, он написал в отчёте, что не знаёт, о чём писать. Прямым текстом. Арчи закрыл блокнот, собрал бумаги и вышел. К чёрту.       На парковке его вырвало снова. Он стоял, согнувшись, и не мог остановиться. В голове крутился голос Зестиала: "Я просто родился таким". И улыбка. И рука, похлопывающая по спине. И пустота в глазах.       Водитель тюремного фургона, куривший в стороне, подошёл, протянул бутылку воды.       — На, — сказал он. — Прополощи.       Арчи взял воду, прополоскал рот. Посмотрел на серые стены тюрьмы.       — Как вы... здесь каждый день? — спросил он.       — Не мёд, — вздохнул водитель. — Но здесь тише. И только одна крупная рыба. Ты, наверное, вышел после встречи с ним? Всех после него тошнит.       Арчи кивнул и заковылял в сторону своей машины. Сел за руль и долго не мог завести двигатель. Руки не слушались.       Потом все же завёл и поехал. Просто ехал. Куда глаза глядят. Подальше от Пенсильвании. Подальше от пустоты. Подальше от себя самого, который вдруг понял.       Самый страшный монстр — не тот, кто кричит, не тот, кто мстит, не тот, кто слетел с катушек. Самый страшный — тот, кто улыбается, предлагает воды, говорит о Бахе и при этом внутри у него — чёрная дыра.       И ничего нельзя сделать. Ни вылечить. Ни спасти. Ни понять.       Только запереть и забыть.       Но забыть он уже не мог.       Арчи нужен отпуск.