Извините, но я буду выражаться по французски

Глаза... Тома смешно (было бы смешно, если бы ярость не клубилась во мне торнадо, сметающим на своём пути последние преграды перед удерживаемой магией) округлились — видимо от осознания того, что он, рефлекторно, выполняет мои приказы, — и выплюнул: — Дамблдора! — Дамблдора, значит...— Я криво усмехнулся. — И кто это тебе сказал? — Снейп. — Снейп... — от презрения к этому индивиду кислило во рту, — ...слуга двух господ. Интересно, а какую партию вёл этот индивид? — мне самому стало интересно: он был уверен в том, что сказал Тому или соврал намеренно? Откуда он узнал, если узнал, а не устроил подставу, что Дамблдор уже оплодотворил (до чего гадко, даже мысленно, произносить это определение), по его мнению, маму? Жаль — теперь не спросишь. Надеюсь. Потому что, если он выжил... я сам его зааважу! — Уж не знаю, порадует тебя этот факт, или огорчит... а может приведёт в ярость — учитывая нашу ситуацию, — но Снейп, намеренно или нет, соврал тебе: я твой сын! Плоть от плоти, крови и магии! А теперь представь каково мне: для полной привязки я должен, повторю — должен!, тебя изнасиловать! Своего биологического отца! И, пока я этого не сделаю, ты будешь терпеть нестерпимые муки, по сравнению с которыми, боль от Круциатуса — просто... боль от ударенного, вскользь, об стену пальца. — О том, что его боль я чувствую по ментальной связи, естественно, не сообщил. Тем более, что возле Саншайн, как заметила Герми, это ощущение, по какой-то причине, сходило практически на нет. А если рядом была и она сама, то полностью исчезало: оставалась лишь некая мозговая усталость... напряжённость — как в мышце после судороги. — Так что... приятного времяпровождения! Пока мы не пройдём эту неприятную, а как для меня — так отвратительную процедуру, — ты из этой камеры не выйдешь без оков подавляющих магию. Еду и воду тебе будет доставлять Кричер. Душ, туалет — вон в том, левом, от тебя, углу. Чтобы они появились — дотронься до того чёрного пятна в виде ладони на стене. И да... то, что мне придётся сделать с тобой, я сделаю только когда ты сам попросишь! Сам! И, как положено хорошему рабу, — стоя на коленях и с истинной мольбой! Какого хера?! Что я несу?! Я с трудом удержал лицо, как только сообразил, что я — сейчас — сказал! И то, только благодаря тому, что в камеру зашла Герми, и произнесла обращаясь ко мне: — Гарри, тебя Саншайн зовёт. Ооо! Это воспоминание возмущено-удивлённого выражения лица Тома, его приотрывшегося рта, и слегка разведённых рук, появившихся после того, как Герми заговорила на парселтанге, я, обязательно, скину в думосброс, чтобы оно никогда не потускнело и не затёрлось в памяти другими событиями, и буду пересматривать раз за разом, поднимая себе настроение. Мы развернулись и вышли. — Герми, ты слышала? — Про колени и истинную мольбу? Слышала. Я встал в ступоре от того, каким спокойным, почти безразличным тоном она это произнесла. — И... — Что — "и"? — Ты не станешь меня ругать? Выговаривать, что так нельзя? Что это... не по человечески? — Нет. Не буду. Потому что ты и сам это понимаешь. Вот если бы нет... — Она замолчала на мгновение, — Если бы нет... Я начала бы искать способ исчезнуть из твоей жизни. Потому что, это означало бы, что Гарри которого я знала все эти года — исчез. Похоже, на тебя влияет эта недопривязка. Магия требует... тьфу... — она сделала вид как будто сплёвывает, — звучит так, будто это осознанное высшее существо, хотя и близко нет, — требует завершения привязки влияя на тебя и ужесточая твой характер под некие условные параметры Хозяина. Так что... нет, не буду, — повторила она. И мы пошли к Саншайн, которая, как только лишь заметила нас, оказалась в моих объятьях — аппарировала, что ли? (расстояние от двери и до неё было метра три, как минимум), и зашептала мне на ухо: — Дядя, что в комнате, плохой, но будет хорошим. Обязательно! Надеюсь. Очень надеюсь!