Смотри в окно я уже поч...

Их жизнь была соткана из мелочей, которые другие назвали бы святыми. Каждое утро Чонгук просыпался на полчаса раньше, чтобы просто замереть и слушать ровное дыхание Тэхёна. Он знал траекторию каждой родинки на его спине, знал, что Тэхён смешно морщит нос во сне, если в комнате слишком светло. — Мой маленький...— шептал Чонгук, притягивая его к себе, впечатывая свое тепло в его кожу. Тэхён, не открывая глаз, безошибочно находил губы Чонгука. Это была их личная религия. Они делили одну чашку кофе на двоих, танцевали босиком на холодной плитке кухни под шипение старого проигрывателя и верили, что мир за порогом их квартиры — лишь декорация. Чонгук обещал: «Я всегда буду твоим щитом», а Тэхён просто прятал лицо у него на груди, вдыхая запах кедра и уверенности. Они строили планы на годы вперед: дом у моря, собака, вечность вдвоем. Трещина появилась внезапно, как тонкий лед под ногами. Всё началось с усталости и глупых претензий, которые за неделю переросли в глухую ненависть. — Ты слишком много на себя берешь — выкрикнул Чонгук, швыряя ключи на стол. — Твоя забота меня душит, Тэхён! Дай мне хотя бы вдохнуть без твоего надзора! — Душит?! — Тэхён замер, его глаза наполнились колючим льдом. — Так уходи. Дыши где хочешь. Я больше не буду твоим кислородом. Гордость — самый страшный яд. Никто не сделал шаг навстречу. В тот вечер они впервые спали в разных комнатах, и тишина между ними была громче любого крика. Утром Чонгук молча собирал чемодан. Командировка в Лондон на две недели подвернулась как спасательный круг. Он надеялся, что расстояние всё исправит. — Я улетаю. Через час такси, — сухо бросил Чонгук, стоя в дверях. Тэхён даже не поднял взгляда от телефона, хотя внутри него всё кричало: «Останься!». — Скатертью дорога. Надеюсь, там тебе дышится легче, — его голос был ровным, как кардиограмма покойника. Чонгук ушел, даже не обернувшись. Дверь захлопнулась, отсекая их друг от друга на долгие две недели. Лондон встретил Чонгука свинцовым небом и бесконечным дождем, который, казалось, пропитывал сами кости. Первые три дня он упивался своей «свободой». Он работал до изнеможения, засиживался в барах с коллегами, смеялся над чужими шутками. Но каждый вечер, возвращаясь в стерильный номер отеля, он натыкался на пустоту. Никто не встречал его сонным шепотом, никто не забирал у него ключи, чтобы обнять со спины. Чонгук гипнотизировал экран телефона, набирал: «Прости, я придурок. Я задыхаюсь без тебя», — и тут же удалял, едва пальцы касались кнопки «отправить». Гордость жгла сильнее, чем любовь. В Сеуле Тэхён медленно превращался в тень. Квартира, которая раньше была их крепостью, стала огромным склепом. Он перестал заправлять кровать — на «его» половине всё еще лежал смятый пододеяльник, хранивший едва уловимый запах кедра. Тэхён не включал свет, часами сидя на полу в гостиной. Он заказывал еду, которую они любили вдвоем, но не мог проглотить ни кусочка. Тишина была такой плотной, что он начал слышать фантомные шаги Чонгука в коридоре. Две недели превратились в бесконечный цикл ожидания того, чего он сам же лишился. На десятый день Чонгук сорвался. Это случилось в три часа ночи по лондонскому времени. Он сидел на полу в ванной, сжимая в руках обручальное кольцо, которое снял в порыве злости перед отъездом. Дрожащими пальцами он набрал номер Юнги. — Он спит? — голос Чонгука был хриплым, надтреснутым. — Скажи мне, он ест? Он улыбается? — Он умирает, Чон, — сухо отозвался Юнги. — Как и ты. Хватит этой клоунады. — Я взял билет, — Чонгук всхлипнул, закрывая лицо рукой. — Прямой рейс. Буду через три дня. Я не могу ждать еще неделю. Я прилечу раньше, упаду перед ним на колени и не встану, пока он меня не простит. Юнги, я... я чуть не совершил самую страшную ошибку в жизни. Помоги мне. Подготовь его. Скажи, что будет сюрприз. Пусть он просто ждет меня дома. Юнги долго молчал, слушая тяжелое дыхание друга на другом конце света. — Ладно. Я всё сделаю. Но если ты еще раз заставишь его так страдать, я сам тебя придушу. Возвращайся, придурок. После звонка Юнги, Тэхён превратился в сгусток чистой, искрящейся радости. Он буквально летал по квартире. «Сюрприз!» — это слово пульсировало в висках. Он представлял, как Чонгук зайдет, как он прижмется к его груди и вдохнет запах кедра, по которому так истосковался. Тэхён вымыл окна до блеска, чтобы солнце заливало каждый угол. Он накрыл стол их лучшей скатертью, купил самое дорогое вино и охапку белоснежных лилий. Он надел шелковую рубашку, которую Чонгук подарил ему на годовщину, и долго смотрел в зеркало, поправляя волосы: «Я готов, Чонгук-и. Я жду». Он даже подготовил речь о том, как сильно был неправ. Ожидание было сладким, как мед. Тэхён присел в кресло, глядя на входную дверь с блаженной улыбкой, и незаметно для себя погрузился в самый счастливый сон за эти две недели. Ему снилось, что Чонгук уже обнимает его. 04:13. Пятница, 13-е. Резкий, надрывный звук вибрации телефона вспорол тишину, как скальпель. Тэхён подпрыгнул, сердце зашлось в бешеном ритме. «Наверное, он уже внизу!» — мелькнула радостная мысль. Но, взглянув на экран, он онемел. 57 пропущенных. 20 сообщений от мамы, захлебывающихся в истерике. Одно слово от Юнги: «НОВОСТИ. БОЖЕ, ТЭХЁН, НОВОСТИ». Тэхён включил телевизор, и комната заполнилась мертвенно-синим светом. На экране обломки, дым над водой и заголовок, который выжег ему глаза: «РЕЙС 743. ПРЯМОЕ ПАДЕНИЕ. НИ ОДНОГО ВЫЖИВШЕГО». Воздух в легких мгновенно превратился в битое стекло. Тэхёна скрутило так сильно, что он рухнул на пол, впиваясь ногтями в ковер. Его начало рвать желчью прямо на те самые лилии, которые он так бережно выбирал. Живот сводило судорогой, тело тряслось в крупной, неуправляемой дрожи, а из горла вырывался не крик, а какой-то хриплый, животный вой. Его тошнило от собственного сердца, которое всё еще билось, пока сердце Чонгука уже замерзало в океане. Тэхён рухнул на ковер, разрывая шелк белой рубашки. Пальцы впились в ворс, ломая ногти. Он не кричал — он задыхался, глядя на синий экран с буквами: «ВЫЖИВШИХ НЕТ». В этой мертвой тишине вспыхнул телефон. Одно уведомление. 04:12. За секунду до конца. Тэхён схватил мобильный, пачкая экран соком раздавленных лилий. Зрение плыло, но буквы выжглись в мозгу: «Маленький, мне страшно... не знаю почему, но воздух кончился. Прости за ссору. Я люблю тебя больше жизни. Смотри в окно, я уже поч...» Телефон выпал. Тэхён медленно повернул голову к окну. Там была только пустая, черная ночь. Чонгук летел за прощением, а Тэхён в это время сладко спал. Внутри него всё окончательно превратилось в холодный, едкий пепел. Прошел месяц, но в квартире наступило вечное 13-е число. Сначала была стадия «спасения». Семья Тэхёна дежурила у двери, Юнги приносил еду, которую потом находили нетронутой и покрытой плесенью. Они пытались вытащить его к психологам, умоляли, кричали, пытались выломать дверь. Тэхён сидел за ней, забившись в угол, и закрывал уши руками. Он не хотел лечиться. Лечение означало признать, что Чонгука нет. А для Тэхёна это было равносильно повторному падению того самого самолета. Потом наступила стадия «изоляции». Тэхён перестал открывать шторы. Он заклеил зеркала черной пленкой, чтобы не видеть своего отражения — серого, исхудавшего призрака в грязной белой рубашке. Он перестал пускать даже Юнги. Сменил замки, отключил телефон и погрузился в липкую, душную тишину, где пахло только пылью и старыми лилиями. Он падал на дно собственного безумия, и это дно казалось ему самым уютным местом в мире. Потому что там, в полумраке гостиной, Чонгук «возвращался». Галлюцинация была пугающе детальной. Чонгук садился на край кровати, прозрачный, печальный, в той самой одежде, в которой улетал. Он смотрел на Тэхёна глазами, полными того самого страха из последнего сообщения. — Тэ... — голос призрака звучал как шелест сухой листвы. Он протянул руку, почти касаясь впалой щеки Тэхёна ледяными пальцами. — Мой маленький... ты ведь знаешь, что меня уже нет? Ты ведь знаешь, что я так и не приземлился? Тэхён улыбнулся — жутко, одними губами, и закрыл глаза, подставляя лицо под это призрачное касание. — Знаю, Чонгук-и. Но в моих снах ты всё еще в самолете. И я буду спать вечно, пока ты не приземлишься. Пока ты не допишешь то сообщение. Пока мы не встретимся там, где нет рейсов в один конец.