Вкус одуванчика

      Одуванчик лекарственный (Taraxacum officinale) — многолетнее травянистое растение с мощным стержневым корнем, который достигает тридцати сантиметров в длину. При повреждении растение выделяет млечный очень липкий, со специфическим запахом и невыносимо горьким вкусом сок, который долго не смывается с кожи. ​      Если одуванчик вырастает в трещине асфальта, его корень искривляется, приспосабливаясь к тесноте, но никогда не перестаёт давить на бетон. ​      Изуку знал об этом растении всё. Но в учебниках не писали, каково это — чувствовать, как стержневой корень медленно обхватывает твою аорту. _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _       Всё началось с горечи. Обычной, травянистой горечи на корне языка.       Сначала Изуку думал, что это привкус гари и пороха от чужих взрывов, но со временем вкус стал плотным, оседая на нёбе густой плёнкой.       Горечь стала его постоянным спутником. Она пропитывала еду, мешалась с зубной пастой и оседала в горле тяжёлым, невидимым осадком.       Изуку списывал это на затяжной стресс. В конце концов, его тело медленно прощалось с «Один за всех», и никто не знал, как именно выглядит этот процесс «выгорания» изнутри. ​      Первый кашель пришёл ночью. Глухой, сухой, он вырвался из самой глубины лёгких, оставив на языке отчётливый, липкий след. Изуку потянулся за стаканом воды, но даже после нескольких глотков во рту остался неприятный привкус. ​      «Наверное, просто простуда на фоне ослабленного иммунитета», — подумал он, кутаясь в одеяло. — «Угольки гаснут, защита организма падает. Логично». ​      Логика была его спасением. Она помогала игнорировать тот факт, что даже во время обычной разминки дышать становилось в разы тяжелее. _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ ​      Спортзал после уроков был почти пустым. Большинство ребят уже ушли в общежитие, но Кацуки остался добить норму, а Изуку... Изуку просто не мог заставить себя уйти. Он надеялся, что если будет тренироваться до изнеможения, то «угольки» внутри него перестанут гаснуть. ​— Деку, шевелись! Ты спишь на ходу! — рык Кацуки эхом отразился от высоких потолков зала. ​      Бакуго пронёсся мимо, отрабатывая рывки. Изуку обдало волной горячего воздуха и резким, до боли знакомым запахом пороха. И в ту же секунду горечь во рту вспыхнула, как от искры. Горло сдавило спазмом, словно кто-то плеснул туда концентрированную желчь. Он согнулся, зажимая рот ладонью. Кашель раздирал бронхи — навязчивый, влажный и совершенно неуправляемый. ​​— Эй, задрот, ты чего? — Бакуго затормозил в паре метров, недовольно оборачиваясь. — Хватит симулировать. Если твои «угольки» так сильно жмут, что ты от простой пробежки дохнешь, просто иди в медпункт и не мозоль глаза. Смысл тут околачиваться, если ты даже базу не держишь?       ​Изуку не мог ответить. Он чувствовал, как по задней стенке горла стекает что-то густое и горькое. Он судорожно сглотнул, пытаясь подавить тошноту. ​— Извини... — прохрипел он, когда приступ немного утих. — Похоже, ты прав. Организм не справляется с откатом причуды. Я... я пойду, проверюсь у Исцеляющей Девочки. ​      Он уходил, стараясь не рухнуть. Как только дверь закрылась за его спиной, Изуку привалился к стене и снова закашлялся.       ​На его ладони осталась густая, белёсая слизь, подозрительно похожая на сок растения. Но Изуку лишь вытер руку о штаны. В его голове не было места для цветов. Там была только пустота, которую оставляла после себя уходящая сила. ​      Он искренне верил, что это его тело оплакивает причуду, и не мог представить, что сорняк празднует свою победу, каждый раз расцветая пышнее, когда рядом оказывается тот, кто его — технически — и посадил. _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _       Исцеляющая девочка хмурилась, разглядывая снимки. — У тебя в левом бронхе какой-то застой. Похоже на сильный отёк или... инородное тело. Ты что, вдохнул что-то?       ​Изуку лишь неопределенно пожал плечами, чувствуя, как привычная горечь жжёт горло. После поцелуя Чиё-сан по телу разлилось знакомое тепло. Тяжесть в груди, мучившая его последнюю неделю, внезапно исчезла. Он сделал вдох — глубокий, чистый, без этого свистящего хрипа. ​— О, — выдохнул он, расплываясь в облегчённой улыбке. — Кажется, помогло. Спасибо, Чиё-сан! Видимо, это всё же была побочка от нагрузки. ​Он почти летел по коридору к раздевалке. Это было такое забытое чувство — дышать полной грудью. Он был уверен: всё закончилось. Просто досадный сбой в организме, который теперь исправлен. ​      В раздевалке было тихо, только шум воды в душевых и гул вентиляции.       Кацуки сидел на скамье, перематывая бинты на руках. Он даже не поднял головы, когда Изуку вошёл, но в воздухе сразу запахло его привычным, обжигающим теплом. ​— Ты чего сияешь, как начищенный чайник? — буркнул Бакуго, наконец взглянув на него. — Старуха подлатала твои дохлые угольки? ​— Да, Каччан! — Изуку подошёл к своему шкафчику, чувствуя небывалый прилив сил. — Она что-то нашла в лёгких, применила причуду, и теперь всё чисто. Я снова могу нормально дышать. Наверное, это была просто инфекция или пыль... ​      Кацуки лениво поднялся и сократил расстояние между ними за один шаг, оказавшись вплотную. Его взгляд был колючим и подозрительным, он буквально сканировал Мидорию, выискивая признаки лжи. ​— Идиот, — Бакуго протянул руку и грубо ткнул Изуку пальцем в грудь. — Ты хоть понимаешь, что твоё это вечное «со мной всё нормально» уже поперёк горла стоит? Ты сдохнуть решил втихую, чтобы я потом на твоих похоронах за тебя извинялся? Не смей больше скрывать, если тебе хреново.       ​Изуку хотел ответить. Он честно хотел сказать «хорошо», но слова застряли в горле. ​      Это случилось мгновенно. Словно внутри него рванула хлопушка. Стоило Кацуки оказаться на таком близком расстоянии, как в лёгких, там, где только что было «чисто», нечто взорвалось дикой, колючей болью. ​— Кх... А-а! — он рухнул на колени, едва не ударившись головой о шкафчик.       ​Воздух перекрыло резко, будто горло залили расплавленным воском. Кашель был такой силы, что Изуку показалось, что рёбра сейчас треснут. Это не было похоже на простуду — это было извержение. ​— Эй! Деку?! — Кацуки в испуге отпрянул, но тут же бросился к нему, хватая за плечи. — Ты же сказал, она тебя вылечила! ​      Изуку не слышал. Он судорожно кашлял, упираясь ладонями в холодный пол, пока из него не вылетело это. ​      На серую плитку, прямо между его дрожащих пальцев, упали не сгустки слизи и не капли крови. Там лежало несколько ярко-жёлтых, сочных лепестков. Они были настолько свежими, что на их краях еще дрожали капли горького млечного сока. ​      Изуку замер, глядя на россыпь, и в его голове зациклилась одна-единственная мысль: «Но ведь там было пусто. Я дышал». ​      Новая порция лепестков вырвалась вместе с мучительным хрипом. Они были повсюду — на плитке, на его дрожащих пальцах, на коленях Кацуки. Изуку судорожно сплюнул густую, золотистую от пыльцы слюну, чувствуя, как горечь обжигает горло, словно концентрированная кислота. ​— Деку... — голос Бакуго дрогнул. — Это что... цветы?