Вкус одуванчика

      Кацуки не двигался всего секунду, но для Изуку эта секунда растянулась в вечность. Он не видел, как зрачки, смотрящие вупор, расширились от шока; как обычно уверенные руки замерли в воздухе. Это был не гнев. Это был чистый, первобытный испуг. ​— Я... я не... — Изуку попытался вдохнуть, но снова закашлялся, закрывая рот ладонью, смутно ощущая новую порцию лепестков. ​— Твою мать! — Кацуки первым пришёл в себя. Паралич сменился лихорадочной активностью. — Вставай! Вставай, чёртов задрот!       ​Он схватил Изуку под мышки, рывком поднимая на ноги. Мидорию шатало, он едва соображал, что происходит, чувствуя, как мир вокруг подёргивается жёлтой дымкой. ​— Каччан... подожди... — прохрипел он, но Бакуго не слушал.       Кацуки практически тащил его на себе, перекинув обмякшую руку Изуку через своё плечо. Он двигался быстро, почти бежал, но для Мидории этот бег ощущался как падение в густую, чёрную воду. Мир вокруг схлопнулся до узкого коридора, стены которого ритмично пульсировали в такт его бешеному, рваному пульсу. Каждый шаг отзывался в голове тяжёлым ударом колокола, а в груди — свистящим, хриплым скрежетом. — Переставляй ноги, Деку! — голос блондина доносился словно сквозь слой ваты, искажённый и неестественно громкий. — Не смей отключаться, слышишь?!       Изуку пытался. Он честно пытался переставлять ноги, но они были чужими, ватными, не слушались команд мозга. Воздух входил в лёгкие крошечными, раскалёнными порциями, которые тут же сгорали, не принося облегчения. Перед глазами плыли серые пятна, и в какой-то момент жёлтая дымка пыльцы стала такой плотной, что он перестал видеть пол.       Внезапно всё стихло. Кашель, раздиравший бронхи, оборвался, оставив после себя оглушительный вакуум.       Тело согнулось в судороге. Пальцы, до этого сжимавшие плечо Кацуки, вдруг разжались и безвольно соскользнули. Он широко открыл рот в немом, жутком спазме. Горло перекрыло полностью. Изуку чувствовал, как внутри, прямо в трахее, ворочается нечто твёрдое, колючее и абсолютно лишнее.       Лицо Изуку на глазах начало наливаться тяжёлой, багровой синевой. Зрачки расширились, затапливая радужку, в них застыл чистый, неосознанный ужас — животное осознание того, что он не может вдохнуть. — Эй! Деку?! — Кацуки мгновенно затормозил, чувствуя, как Мидория сползает по его плечу грудой мертвого веса.       Изуку не мог ответить. Он даже не смотрел на Кацуки. Его взгляд был устремлён в никуда. Резким, отчаянным движением он выставил руку вперёд, упираясь в грудь Бакуго, словно пытаясь оттолкнуться, создать пространство. Вторая ладонь мёртвой хваткой вцепилась в горло. Плечи содрогались от жутких, рвотных толчков.       Спустя вечность мучительной тишины, когда Кацуки уже готов был вскрыть ему горло прямо здесь, в коридоре, Изуку согнулся пополам ещё сильнее. С глухим, влажным звуком из него на ладонь выпал объект.       Мидория едва не рухнул, хрипло, со свистом втягивая воздух через нос — жадно, до боли, как утопленник, которого наконец вытащили на берег. Перед глазами всё ещё кружились искры, а в голове стоял гул, но он видел — там, на его подрагивающей ладони, лежало оно.       Это был плотный, ещё закрытый бутон одуванчика. Размером с орех макадамия, он казался пугающе тяжёлым. Бутон был густо покрыт венозной кровью, липкой слюной и тем самым белёсым соком.       Кацуки смотрел на этот окровавленный сорняк и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Его затрясло — крупной, неуправляемой дрожью. Этот вид — жизнь, прорастающая сквозь боль и плоть друга — вышиб из него все остатки самообладания. — Пошёл... — выдохнул Кацуки, и его голос сорвался на надрывный хрип. Он схватил Изуку за предплечье. Пальцы врезались в кожу так сильно, что наверняка останутся синяки, но Кацуки было плевать. — Быстро! Двигай ногами! Не смотри на эту дрянь, просто иди!       Изуку подчинился механически. Он ничего уже не чувствовал. Он просто двигался вперёд, пока мир вокруг окончательно не превратился в смазанное белое пятно. _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _       Исцеляющая Девочка ещё не успела убрать инструменты после прошлого осмотра, когда дверь в её кабинет распахнулась от удара ногой. Кацуки буквально ввалился внутрь, почти волоча на себе согнутого пополам Мидорию. ​— Старуха! — голос Бакуго сорвался на хриплый, надрывный крик. — Делай что-нибудь! Он задыхается!       ​Чиё-сан мгновенно оценила ситуацию: смазаная кровь на подбородке, расширенные, полные животной паники зрачки и судорожно зажатый в кулаке окровавленный комок. Она не стала тратить время на вопросы — в медицине есть моменты, когда теории ждут, а лёгкие — нет. ​— На кушетку! Живо! — скомандовала она. ​      Как только Кацуки опустил его, Изуку снова зашёлся в мучительном кашле, который больше походил на попытку выплюнуть собственные внутренности. От каждого рваного выдоха по комнате разлетались мелкие ярко-жёлтые лепестки, кружась в воздухе вместе с едкой пыльцой. Пальцы Изуку наконец бессильно разжались, и злосчастный бутон, тяжёлый и мокрый, скатился на белую ткань. Чиё-сан лишь мельком взглянула на цветок, и её лицо мгновенно стало серым. ​— Бакуго-кун, выйди! — Чего?! Я никуда не... — Выйди! Сейчас же! — она почти вытолкала парня за дверь, захлопнув её перед самым носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел.       ​Прошло бесконечно много времени. Кацуки мерил шагами пустой коридор, то и дело останавливаясь и глядя то на усыпанный лепестками пол, то на свои ладони. На коже остались жёлтые разводы пыльцы и капли сока, которые никак не стирались, впитавшись в поры, словно клеймо. Они пахли горечью и металлом.       Когда дверь тихо скрипнула, Чиё-сан вышла в коридор, на ходу снимая резиновые перчатки и устало потирая переносицу. Она выглядела так, словно за этот час на её плечи легло ещё несколько десятилетий.       Кацуки, до этого не находивший себе места, замер. Он стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а плечи были подняты к самым ушам. Взгляд — дикий, мечущийся — впился в лицо старухи, требуя ответа без слов. Адреналин всё ещё жёг вены, заставляя грудную клетку тяжело и рвано вздыматься. — Жить будет. Сейчас его лёгкие чисты, я применила причуду повторно, — она остановилась и внимательно посмотрела на него снизу вверх. — Бакуго-кун, что именно произошло? ​— Не знаю, — выдох получился рваным. — Он вернулся от вас, сказал, что ему легче. А потом... стоило мне подойти, как его снова начало душить. — Где это было? — В раздевалке спортзала. — Там был ещё кто-то? — Нет. Что с ним происходит? — Кацуки сделал шаг вперёд, почти нависая над ней, его ладони непроизвольно сжались в кулаки. — Это причуда?       ​Она тяжело вздохнула, поправляя очки. В её взгляде не было привычной ворчливости, только медицинская холодность. — Это не причуда в обычном понимании. У меня есть теория, но показатели слишком... безумные. Нужно всё проверить. ​— Вы издеваетесь?! — Кацуки оскалился. — Он вам не подопытный кролик! — Бакуго-кун... — перебила она пугающе тихим голосом. — Ты запомнил, в какой именно момент появились лепестки? Что ты делал? Что ты говорил? ​      Кацуки замер. Против воли его мозг прокрутил последние секунды в раздевалке. Каждую деталь. Деку, улыбающийся и почти счастливый. А потом — шаг вперёд, нарушающий все границы. Рука, грубо тыкающая в чужую грудь. Голос, звучащий слишком близко.       ​И именно в ту секунду Изуку перестал дышать. ​— Я... я просто подошёл к нему, — выдавил Бакуго, и это признание ощущалось как тяжёлый удар под дых. — Сказал, чтобы он не смел больше скрывать своё состояние.       ​Чиё-сан кивнула, будто этот ответ был последним, самым важным элементом пазла. — Идём. ​      Кацуки шагнул в палату. Изуку сидел на краю кушетки, выглядя пугающе хрупким. Его кожа из-за резкого истощения была бледной, почти прозрачной, а на шее багровели пятна от лопнувших капилляров. Грудная клетка мерно поднималась и опускалась — он дышал, но так осторожно, словно воздух был сделан из битого стекла. Увидев Кацуки, он вздрогнул, и пальцы судорожно вцепились в край простыни. ​— Ты как? — голос Кацуки был привычно грубым, но в нём вибрировало то, что он не мог скрыть — страх. — Уже лучше, — Изуку коротко кивнул, не поднимая глаз. Несмотря на исцеление говорить было страшно.       ​Чиё-сан повернула экран монитора, чтобы оба его видели. На нём пульсировал график, рваный и хаотичный, как американские горки. ​— Я сравнила тесты с прошлым обследованием, — начала она. — Вы оба помните тот инцидент месяц назад? Когда вы возвращались с последней совместной стажировки и в метро задержали того мелкого воришку с цветочными спорами. ​— И что? — Кацуки сорвался на рык, сжимая кулаки. — Вы ведь сами сказали, что всё чисто! Этот идиот тогда только пару раз чихнул. Он даже в драку не лез — просто помогал эвакуировать людей из вагона, потому что его причуда уже тогда ничерта не работала! Вы нас два дня мариновали и сказали, что всё чисто. ​      Чиё-сан лишь поправила очки. ​​— Я так думала, — сухо ответила она. — У всех остальных — у тебя, Киришимы, Каминари — иммунитет выжег остатки. Но Изуку... — она повернула снимок лёгких. — Его случай особенный именно из-за того, что он «безпричудный». ​      Изуку вздрогнул, и это слово отозвалось в нём тупой болью. ​— Твои «угольки», Мидория-кун, — тихо продолжила старуха. — «Один за всех» не уходит бесследно. Тело привыкшее пропускать через себя колоссальный ток, сейчас, когда активной силы нет, всё равно сохраняет высокую концентрацию остаточного заряда. Энергия заперта внутри, ей больше нет выхода через удар или прыжок. ​      Она ткнула пальцем в тёмные пятна на снимке. ​— Для тех семян ты стал не просто почвой, а идеальным инкубатором с подогревом. Они не просто проросли — они мутировали, научившись питаться той самой энергией, которую ты больше не можешь использовать.       Кацуки замер, глядя на экран. Гнев никуда не ушёл, но теперь его плотно придушило осознание того, насколько всё серьезно. ​— И теперь самое важное, — голос старухи стал тише. — Видимо эта гадость реагирует на биохимию.       ​Изуку опустил голову так низко, что кудрявые волосы полностью закрыли глаза. Кацуки почувствовал, как в палате внезапно стало нечем дышать. ​— Каждый раз, когда твой пульс делает скачок, — продолжала Чиё-сан, — «угольки» внутри тебя вспыхивают, выбрасывая порцию энергии. Для паразита это команда на рост. Это сигнал: «цвести». ​— То есть... — Кацуки с трудом протолкнул слова сквозь сжавшееся горло. — Эта хрень жрёт его, потому что его грёбаные «угольки» подкармливают её каждый раз, когда он... когда он что? ​— Когда он испытывает сильное потрясение, Бакуго-кун. — В таком случае он должен был помереть ещё месяц назад. Разве нет? — Не совсем.       ​Она повернула монитор ещё сильнее, чтобы они видели рваную сетку графиков. ​— Посмотрите на показатели крови, взятой сразу после приступа, — Чиё-сан выделила строку на мониторе. — Дофамин зашкаливает. Норадреналин заставляет сердце биться чаще. Я предполагаю, что для мутировавших семян это работает как инъекция стимулятора. Кажется, они расцветают, получая прилив сил от остатков твоей энергии, Мидория-кун.       Кацуки нахмурился, скрестив руки на груди. Он не видел здесь ничего аномального — только привычную картину их жизни в академии. — Ну и? — бросил он, выше и плотнее сжимая плечи. — Это его обычное состояние. Мы тут не в шахматы играем. Нас каждый день гоняют до седьмого пота, и его в том числе. У него всегда пульс за сотку. Чего тут странного? — Для тренировочного полигона — ничего, Бакуго-кун, — сухо ответила старуха. — Но меня смущает ещё кое-что... Это пока только теория. Посмотрите на следующую шкалу.       Она вывела на экран нижнюю строку, где графики тревожно мигали. — Здесь — окситоцин в паре с вазопрессином. Я боюсь, что именно эта связка в сочетании с дофамином создает ту самую критическую среду. Если бы это был просто азарт боя или гнев, семена, скорее всего, не реагировали бы так бурно. Но этот коктейль... Странно, что все показатели подскочили когда вы просто беседовали.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Кацуки почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Если дофамин и норадреналин были ему понятны как инструменты для драки, то окситоцин... он не был гормоном войны.       Изуку впился взглядом в монитор. Его аналитический мозг, привыкший моментально связывать факты, сработал против него.

Окситоцин. Гормон привязанности. Гормон близости.

      В его голове, как в замедленной съёмке, всплыли страницы справочников: «вырабатывается при контакте с объектом симпатии», «отвечает за формирование глубоких эмоциональных связей». — Я пока только пытаюсь связать факты, — Чиё-сан медленно перевела взгляд с монитора на Бакуго, и в её глазах на секунду промелькнуло нечто, похожее на печальное понимание. — Но учитывая, что самый тяжёлый приступ случился когда вы были только вдвоём... и то, как показатели Изуку скачут сейчас... — Она сделала многозначительную паузу, заставляя буквально кожей почувствовать тяжесть её слов. — У меня складывается впечатление, что эта дрянь реагирует на чьё-то конкретное присутствие. На... определенный эмоциональный подъем.       Мир Изуку дрогнул. Всего несколько недель назад он, наконец, нашёл в себе смелость дать имя странному трепету в груди. Это было тихое, почти смиренное осознание. И в ту же секунду он принял твёрдое решение — эта тайна никогда не покинет его голову. Они только-только перестали быть врагами, только-только начали понимать друг друга без криков. Изуку поклялся себе, что не станет разрушать этот хрупкий мир своим признанием. Он был готов нести это чувство через года, лишь бы Кацуки оставался рядом.       И вот теперь биология выставила его предателем.       Стерильная палата наполнилась запахом одуванчиков и горького стыда. Ему казалось, что Чиё-сан не просто зачитывает показатели — она препарирует его душу прямо на глазах у Бакуго. Его осторожное «мы просто друзья» теперь выглядело жалкой, нелепой ложью на фоне пульсирующего на мониторе окситоцина.       Кацуки замер, глядя на неё в упор. Он не был идиотом. Он был одним из лучших учеников курса и прекрасно знал, что окситоцин — это не про ярость и не про волю к победе.

Дофамин.

Норадреналин.

Окситоцин.

Вазопрессин.

      Сухие термины складывались в одну-единственную картину. Каждый раз, когда он подходил ближе. Каждый раз, когда он сокращал дистанцию до минимума или просто смотрел в упор, сердце Мидории выбрасывало в кровь этот коктейль, который для сорняка был сигналом: «Пора убивать».       Кацуки медленно повернул голову к Изуку. Тот сидел, вжав голову в плечи и судорожно вцепившись пальцами в простыню, мечтая провалиться сквозь кушетку. Писк монитора участился, выдавая запредельный пульс. Окситоцин в крови снова пошёл вверх, и Изуку почувствовал, как в глубине лёгких снова шевелится что-то острое. ​— Значит... — голос Кацуки, прозвучавший в тишине, заставил Изуку вздрогнуть. — Ты задыхаешься из-за того, что я... что я просто нахожусь рядом?       ​Изуку вздрогнул, словно от удара, ещё сильнее вжимая голову в плечи. Он не мог ответить. Любое слово сейчас вызвало бы новый всплеск, новую вспышку «угольков», и сорняк внутри него, почуяв топливо, снова потянулся бы к горлу. ​— Твою мать... — выдохнул Кацуки. В его глазах не было привычной ярости — только странная, мертвенная пустота. Он посмотрел на свои ладони, всё ещё испачканные в жёлтой пыльце, так, словно они были покрыты ядом. — Значит, я для тебя теперь не напарник, Деку. Я — сраный гербицид.