Вкус одуванчика

      Чиё-сан быстро подошла к монитору, изучая пиковые значения. Её лицо было сосредоточенным и мрачным. — Нужно купировать этот всплеск, пока не стало хуже, — она уже повернулась к шкафу с медикаментами.       Изуку судорожно вдохнул, пальцы всё ещё подрагивали на простыне. Исцеляющая Девочка, не теряя ни секунды, вернулась к кровати. Она быстро набрала шприц и коротким, точным движением ввела лекарство в предплечье. Мидория почти сразу обмяк, плечи опустились, а взгляд стал чуть подёрнутым дымкой — инъекция начала действовать, притупляя остроту чувств и замедляя пульс. — Это сильное успокоительное, — Чиё-сан бросила шприц в лоток. — Оно даст нам временный буфер. Я поставлю капельницу с блокаторами кортизола и лёгким седативным, чтобы заземлить эту реакцию. Мне нужно приготовить препараты. Бакуго-кун, стой где стоишь. Не шевелись. Вы можете поговорить, пока лекарство держит фон. Но спокойно. Одно резкое слово, один скачок давления — и я вышвырну тебя из кабинета. Ясно? — Да понял я, — огрызнулся Кацуки, не отрывая взгляда от Изуку.       Как только дверь закрылась, в лазарете снова воцарилась тишина. Кацуки стоял, прижавшись спиной к стене, словно это была единственная точка опоры в мире, который только что перевернулся. — Как давно? — голос Бакуго был низким, почти утробным.       Изуку вздрогнул. Его рука непроизвольно потянулась к горловине футболки, чуть оттягивая ткань, словно ему внезапно стало тесно. — Что? — Я спрашиваю, как давно эта дрянь в тебе сидит? — Бакуго чеканил слова, и в каждом из них слышался скрежет металла. — Ты задыхаешься так, будто там уже целый сад. Когда это началось? — Думаю, пару недель, — тихо ответил Изуку, опуская взгляд. Голос звучал суше обычного. — Сколько?! — Кацуки резко подался вперёд, но тут же вжался спиной в стену, вспомнив про дистанцию. — Две недели... И какого чёрта ты молчал?! Мы же договорились, Деку! После всего, что было... после того, как мы наконец начали работать вместе... ты снова заперся в своей башке?! — А что я должен был сказать, Каччан? — Изуку горько усмехнулся. Вдох дался ему чуть тяжелее, чем обычно. — После той ссоры на тренировке... ты ведь так злился. Орал, что я балласт, потому что лезу в пекло, не имея сил. — Я тогда на всех орал. С каких пор ты стал таким нежным, а, Деку? — Кацуки прищурился. Он заметил, как Изуку коротким движением потер ключицу. — Раньше тебя это так не задевало. — А раньше я и не осознавал... — Изуку запнулся. — Чего?       Мидория поднял на него взгляд. Из-за препарата он выглядел странно спокойным, и это пугало Бакуго сильнее, чем любая истерика. — Не заставляй меня это повторять. Ты прекрасно слышал слова Чиё-сан.       Кацуки на секунду опешил. Осознание коротко укололо в затылок и на губах появилась горькая, почти болезненная усмешка — эти слова стали последней точкой. Деку больше не юлил. В этом опущенном взгляде читалось полное поражение перед собственной биологией. Любое слово Бакуго теперь имело физический вес, и Изуку просто ждал, расцветет он от этого слова или задохнется. — Хреновый у тебя вкус, конечно, — Кацуки качнул головой, сильнее вдавливаясь лопатками в стену, словно пытаясь выдавить из себя лишние мысли.       Он на мгновение прикрыл глаза. — Хотя... кто бы говорил, — добавил он так тихо, что звук едва коснулся воздуха.       Это не было предназначено для чужих ушей — короткое, опаленное горечью признание, которое могло бы стать спасением, если бы не было сейчас смертельным ядом.       Изуку, чей взгляд уже начал подёргиваться сонной дымкой, едва заметно повел головой. Под действием препарата мир становился ватным, но он всё равно уловил этот мимолётный выдох. Это не было похоже на обычное рычание — это было слово, которое он не смог разобрать. ​— Ты... что-то сказал? — почти бесцветно спросил он, с трудом фокусируясь на лице Кацуки.       Бакуго передёрнуло. Он почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Он медленно открыл глаза и посмотрел на Изуку — тот из последних сил сопротивлялся седативному, с трудом воспринимая реальность. Кацуки понял: если он сейчас повторит это вслух, даст этой правде обрести вес, Изуку просто задохнется здесь и сейчас.       ​Это было бы самым честным и самым жестоким убийством.       Он резко выдохнул, возвращая голосу привычную колючую жесткость: — Ничего. Сказал, что ты придурок, — он намеренно повысил голос, вытесняя ту мимолетную слабость. — Дай угадаю, ты бы никогда об этом не сказал, да? Я про... ну, ты понял. Если бы эта дрянь не начала расти, то продолжал бы молчать?       Изуку на секунду замешкался, словно всё ещё пытаясь расшифровать ту первую, тихую фразу, но потом медленно опустил взгляд. — Да, —тихо, но твердо ответил он. — Я видел слишком много чужих попыток.       Кацуки прекрасно помнил все те моменты, когда он брезгливо отмахивался от девчонок с письмами или рявкал на тех, кто пытался сократить дистанцию. Изуку всё это видел — фиксировал своим дурацким аналитическим мозгом и возводил вокруг себя стены, решив, что его чувства — просто ещё одна «попытка», которая закончится взрывом под дых. — Идиот, — почти беззлобно выдохнул Кацуки, и в этом слове было больше раскаяния, чем в любом извинении. — Я всегда на всех ору, но это же не значит, что всё это и тебя касается. Думаешь, я бы не извинился после той ссоры, поговори ты со мной нормально? А ведь я пытался. Думал, что у тебя гордость в голову ударила, чтобы первым заговорить. Но ты просто ходил мимо, морда кирпичом, слова из тебя не вытянешь, если это не касается учёбы... — Это вообще-то твоя фишка, — почти шёпотом парировал Изуку. Голос немного хрипел, но он старался говорить ровно.       Кацуки против воли хмыкнул. В этом слабом голосе, в этой попытке поддеть его в ответ, проглянул прежний Деку. Тот самый упёртый задрот, который, даже умирая, будет анализировать чужие ошибки и делать свои дурацкие выводы. — Даже в таком состоянии умудряешься умничать, — хмыкнул Кацуки. Он посмотрел на Изуку с тем самым раздражением, которое всегда связывало их крепче любых признаний. — Значит, выводы ты делать мастер, стратег хренов...       Он на секунду замолчал, и его взгляд снова стал тяжёлым и колючим. — Ну допустим, ты всё просчитал и решил молчать до гроба. В таком случае, если ты вбил себе в башку, что я не хочу с тобой говорить и успешно шифровался две недели... Почему в раздевалке я не видел корни? Кортизол должен был зашкаливать. Почему эта дрянь вдруг начала цвести так, что тебя чуть наизнанку не вывернуло? Что именно сегодня пошло не так? — Думаю оно начало распускаться, стоило мне зайти в спортзал, — прошептал Изуку, не поворачивая головы. — Я не ждал, что у нас выйдет нормально поговорить. Думал, ты сразу уйдёшь или просто рявкнешь, чтобы я не мешался. А ты… ты просто был там.       Кацуки перестал дышать, и выражение его лица медленно сменилось с недоверия на нечто, граничащее с ужасом. Собственные ногти впились в ладони. — Ты уже тогда «цвёл», — Кацуки сжал кулаки ещё сильнее. — А я продолжал быть идиотом.       В памяти, как в замедленной съёмке, прокрутились недавние события. Он видел Изуку в зале — бледного, сбившегося с ритма. И свои собственные слова, брошенные через плечо, теперь зазвучали в ушах как издевательство:

«Хватит симулировать... не мозоль глаза...»

      Бакуго почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он думал, что Изуку просто «сдаёт» из-за потери причуды, а тот в это время уже захлёбывался лепестками. И причиной был не гнев Кацуки, а само его присутствие и то, что он не ушёл. — Никто ведь не знал, Каччан, — тихо отозвался Изуку. Он смотрел на Бакуго без тени упрёка, и эта чистота взгляда сейчас жгла сильнее любого взрыва. — Я и сам не понимал. Просто чувствовал, как внутри становится тесно. Но я был так рад, что… что ты просто позволил мне быть рядом.       Изуку на мгновение прикрыл глаза. — Там, в зале, всё было иначе. Ты был далеко... занимался своим делом. Одуванчик просто... шевелился внутри, но я справлялся. А в раздевалке мы остались одни. Тишина... Я расслабился всего на секунду, и этого хватило.       Кацуки резко отвернулся к стене, упираясь в неё лбом. Его буквально мутило от осознания: то, что для любого другого было бы комфортом — тишина, отсутствие лишних людей — для Изуку превратилось в смертельную ловушку. — Нашёл чему радоваться, — выдохнул Кацуки сквозь зубы. Голос звучал глухо, почти зло. — Ты чуть не сдох просто потому, что в кои-то веке мы остались одни. Ты хоть понимаешь, насколько это по-идиотски звучит?       Изуку посмотрел на его согнутую спину. В его взгляде, затуманенном лекарствами, вдруг проступила та самая сталь, которая когда-то заставляла его раз за разом подниматься после травм. — Даже если бы я знал, что так будет... — он на мгновение запнулся, подыскивая слова. — Я всё равно был бы рад. В любом случае.       Кацуки медленно повернул голову и посмотрел на него как на сумасшедшего. В этом коротком уточнении было столько осознанного фатализма, что у Бакуго по спине прошёл холод.       Он уже видел этот взгляд. Сотни раз. В пыли тренировочных площадок, в руинах городов, в те моменты, когда Изуку решал, что его собственная целостность — ничтожная цена за чьё-то спасение. Кацуки всегда ненавидел эту его черту, считал её отсутствием инстинкта самосохранения, но сейчас всё было в разы хуже. Раньше Деку бросал себя в пекло ради других. Теперь он был готов сгореть просто ради того, чтобы Кацуки был рядом. — Ты безнадёжен, Деку, — выдохнул Кацуки, и на этот раз в его голосе не было ярости — только тяжёлое, ошеломлённое бессилие. — Я знаю, — Изуку едва заметно пожал плечами.       Чиё-сан вошла в палату, негромко стуча каблуками по линолеуму. Она бросила быстрый взгляд на монитор, внимательно изучая графики и цифры, которые после инъекции выровнялись в спокойный ритм. Потом взгляд скользнул по Изуку, чьи веки уже начали тяжелеть, а затем переместился на Кацуки, всё так же подпиравшего стену в метре от кровати. ​      Она удовлетворённо кивнула сама себе, оценив, что Бакуго сдержал слово и не пересёк черту, а Мидория больше не захлёбывается в кашле. ​— Состояние стабильное, — констатировала она, подходя к штативу. — Реакция затихает, но нам нужно закрепить результат.       Она начала ловко настраивать капельницу. Тонкая игла вошла в вену, и прозрачная жидкость — смесь блокаторов и лёгкого седативного — медленно потекла по трубке. Изуку шумно выдохнул и опустился на подушку, чувствуя, как по руке разливается прохлада, окончательно «заземляя». ​— И что теперь? — хрипло спросил Кацуки, не сводя глаз с того, как капли мерно падают в резервуар. — Просто будем делать вид, что ничего не случилось? ​— Напротив, Бакуго-кун. Случилось слишком многое, чтобы это игнорировать, — Чиё-сан расправила складки на одеяле Изуку. — Аизава уже в курсе всех деталей. Сейчас он занят документами и подготовкой официальной версии для школы и министерства. — А как он... — Пока ты сидел в коридоре я не только анализами занималась, знаешь ли.       ​Изуку чуть приоткрыл глаза, прислушиваясь к словам через пелену подступающего сна. ​— И что за версия? — переспросил Кацуки, нахмурившись. ​— Официально Изуку переводится на облегчённую форму обучения, — пояснила она, проверяя скорость введения препарата. — Мы подадим это как «осложнения на фоне истощения организма после потери причуды». Это логично, никто не станет задавать лишних вопросов. Это позволит ему пропускать часть практических занятий и уходить в лазарет при малейшем дискомфорте.       ​Она сделала паузу и строго посмотрела на Кацуки. ​— И ещё одно. Инко Мидория не должна об этом знать. По крайней мере, сейчас.       ​Изуку судорожно дёрнулся, и датчик на мгновение пискнул тревожнее. — Мама... если она узнает... — его голос сорвался на едва слышный шёпот. ​— Если она узнает, её паника просто добьёт тебя, Изуку-кун, — отрезала Чиё-сан, не терпящим возражений тоном. — Её страх станет твоим стрессом, а твой стресс — лучшим удобрением для этой дряни. Аизава взял на себя ответственность за легенду. Мы подаём это как плановое восстановление и физиотерапию. Это единственный способ дать тебе пространство для манёвра.       ​Кацуки сжал зубы так, что на челюсти заходили желваки. Ложь матери Изуку казалась ему паршивой затеей, но он понимал логику старухи: Инко Мидория окружила бы сына такой удушающей заботой, что одуванчик захватил бы его лёгкие за пару дней. ​​— Значит, мы просто будем играть в «больного задрота», — Бакуго качнул головой. — А как быть с классом? Они же не идиоты, полезут с расспросами. ​— Именно поэтому ты будешь рядом, — Чиё-сан похлопала Изуку по руке. — Ты — его официальный напарник. Будешь тем, кто пресекает лишнее любопытство. А теперь — спать. Лекарство скоро подействует в полную силу. Завтра утром выписка, Бакуго-кун за тобой зайдёт. На сегодня — всё. Разговоры окончены.       ​Кацуки ещё секунду смотрел на Изуку, который уже почти провалился в тяжёлый медикаментозный сон, а затем молча развернулся и вышел из палаты.