Вкус одуванчика

      Мир встретил стерильной белизной потолка. В голове стоял гулкий, пустой шум, какой бывает после слишком глубокого, неестественного сна. Тело казалось чужим — тяжёлым, словно налитым свинцом, но при этом лишённым привычной боли. Одуванчик внутри затих, придавленный ударной дозой препаратов, оставив после себя лишь странное онемение в груди. ​      Изуку инстинктивно попытался поднять правую руку, чтобы потереть лицо и согнать остатки липкого тумана с глаз, но движение тут же пресекло резкое натяжение кожи. ​Он медленно, с усилием повернул голову. Зрение сфокусировалось не сразу. Сначала он увидел тонкую прозрачную трубку. Потом взгляд скользнул ниже — к сгибу локтя, где широкий медицинский пластырь намертво фиксировал катетер. Наконец Изуку посмотрел на свою ладонь. Она выглядела безжизненной. Он пару раз сжал пальцы, словно убеждаясь, что это его рука.       В этот момент, в звенящей тишине лазарета, из глубины памяти начало всплывать что-то... постороннее. ​      Смутно. Размыто. Словно сквозь мутное стекло.       Темнота. Тихий, сухой шёпот, наверняка принадлежавший Чиё-сан:

​«...без корней оно погибнет... исключить кортизол...»

​      Второй голос был хриплым, надломленным.

«...это возможно?..»

      Внутри всё застыло от короткого осознания...       ​«Нет. Быть не может. Кацуки не мог. Он бы не стал говорить так тихо. Так... мягко?» ​      Затем последовал неразборчивый шёпот старухи. Изуку не мог понять, что именно она говорила, но следующий вопрос прозвучал в его сознании как эхо:

​«...Я могу?..»

​«...Пока он спит...» — Чиё-сан ответила так тихо, что звук едва коснулся воздуха.

​      И только тогда Изуку вспомнил. Ощущение тепла. Смутное, зыбкое, но отчаянно живое. Ему показалось — или его мозг просто выдал желаемое за действительное? — что в какой-то момент кто-то накрыл его ладонь, пытаясь согреть.

​«...Руки холодные...» — эта фраза всплыла в сознании последней, заставив Мидорию вздрогнуть.

      ​«Это бред. Просто побочный эффект химии, — убеждал он себя, чувствуя, как сердце начинает ускорять бег. — Мне просто хотелось, чтобы это был он.» ​      Зелёная кривая на мониторе в углу отозвалась серией коротких, тревожных писков. Изуку замер, вцепившись пальцами в простыню. Сердце колотилось о рёбра, выбивая рваный ритм.       Чиё-сан, сидевшая за ширмой у своего стола, мгновенно отреагировала на изменение сигнала. Послышался шорох отодвигаемого стула, и через секунду старушка заглянула в отгороженную часть палаты. Увидев широко открытые, растерянные глаза, она мягко улыбнулась и подошла ближе. ​— Проснулся? — она положила прохладную ладонь ему на лоб, проверяя температуру. ​— Пульс растёт, Изуку-кун. Тебе нельзя сейчас нервничать, иначе весь эффект от седативов пойдёт насмарку. Дыши ровнее, — она говорила мягко, но в её тоне слышалась строгая профессиональная выправка. — Нам нужно вымыть остатки вчерашней химии из твоей крови. Как ощущения?       ​Изуку судорожно выдохнул, чувствуя, как в груди разливается подозрительная пустота. Ощущение фантомного тепла на руке всё ещё жгло кожу, вступая в конфликт с холодным рассудком. ​— Странные, — прошептал он, наконец заставляя себя посмотреть на врача. — Голова гудит, а в лёгких будто пусто. А ещё... снилось, что в палате кто-то был. ​      Чиё-сан едва заметно нахмурилась. — Ты что-то слышал или видел? — Слышал какой-то разговор, но не помню о чём. Это побочка?       Чиё-сан на мгновение замешкалась, поправляя регулятор капельницы. — Комбинация седативов и резкого падения давления часто даёт такие галлюцинации, — ответила она ровным, профессиональным тоном. — Мозг дорисовывает то, что хочет почувствовать. Тебе нужно отдохнуть ещё немного. Утренняя доза витаминов приведёт тебя в чувства.       В этот момент входная дверь лазарета с тихим шипением отъехала в сторону. Изуку вздрогнул. Из-за ширмы он не видел вошедшего, но тяжесть шагов и само присутствие, которое он чувствовал кожей, не оставляли сомнений.       ​Чиё-сан бросила на Изуку многозначительный взгляд, призывая к спокойствию, и вышла к своему рабочему столу. ​— Ты быстро, — негромко произнесла она. ​— Скоро занятия, — раздался хриплый, приглушённый ответ Кацуки. Изуку похолодел. Голос звучал слишком похоже на тот, из его «галлюцинации». — Это всё, что успел найти в архивах.       ​Послышался глухой стук папки о деревянную поверхность. ​— Спасибо, Бакуго-кун. Ты очень помог, — Чиё-сан зашуршала бумагами. ​      Наступила тишина. Изуку почти перестал дышать, прислушиваясь к происходящему. Он ждал, что Кацуки уйдёт, но тот медлил. ​      В звенящем молчании лазарета он уловил резкое шуршание одежды и тяжёлый, уверенный шаг. Тень на белой ткани ширмы качнулась.       Чиё-сан отложила бумаги. Звук упавшей на стол папки прозвучал как выстрел. ​— Не стоит, — твердо произнесла она, останавливая движение одним коротким жестом. Изуку видел через полупрозрачный материал, как силуэт Бакуго замер всего в полуметре от края ширмы. — Дай ему пару минут. Флакон почти закончился, нужно дождаться, пока состав полностью усвоится. ​      Кацуки не ответил сразу. Изуку казалось, он чувствует, как тот сверлит взглядом белую ткань. ​​— Понял, — глухо бросил Кацуки.       ​Тень на мгновение замерла, а затем решительно качнулась вперёд. Резкий звук колец, скользящих по металлической перекладине, заставил Изуку вздрогнуть. Ширма отъехала в сторону. ​      Кацуки выглядел откоренно паршиво: плечи опущены, под глазами залегли глубокие тени, а во взгляде не было привычного огня — только вязкая, тяжёлая усталость. ​— С возвращением в реальность, задрот, — произнес он. Голос звучал ровно, почти бесцветно. ​      Изуку ничего не ответил. Он смотрел на него снизу вверх, и в голове оглушительным набатом зазвучало вчерашнее осознание: Каччан всё знает.       Память услужливо подсовывала обрывки их разговора — то, как он сам признал, что молчал бы до гроба, и то, как Кацуки назвал его «безнадёжным». Изуку чувствовал, как внутри, в самой глубине лёгких, что-то едва заметно шевельнулось. Щекотно. Предвестник нового приступа от одной только мысли, что теперь между ними нет тайн, но пропасть при этом никуда не делась. ​      Кацуки прищурился, мгновенно заметив, как изменился взгляд Изуку. ​— Чего такой кислый? — он сделал шаг ближе, останавливаясь ровно на границе разрешённой дистанции. — Не рад меня видеть? ​— Издеваешься? — выдохнул Изуку. В его голосе смешались обида и страх. Он был уверен: Каччан сейчас начнёт выставлять счета за вчерашнее откровение. ​​— А должен? — Кацуки медленно выдохнул через нос, подавляя тяжёлый зевок. В его глазах была только свинцовая усталость. — Или ты ожидал меня с цветами увидеть за то, что ты чуть не помер? ​— Очень смешно, Каччан. ​      Вместо того чтобы уйти к выходу, Кацуки прошёл мимо и буквально рухнул на соседнюю кушетку, застеленную чистой простынёй. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он откинулся на подушку, вытянул ноги и заложил руки за голову, но тут же передумал и повернулся к Изуку. ​— Да ладно тебе. Обычный разговор тебя не убьёт. Так ведь? — Он прикрыл глаза, а затем громче добавил, обращаясь к силуэту за ширмой: — Эй, старуха! Я побуду здесь, пока вы не закончите. Голова раскалывается. ​      Чиё-сан что-то неразборчиво проворчала в ответ, но выгонять его не стала. ​      Изуку замер, не зная, куда деть руки. Кацуки лежал всего в метре от него. Между ними не было ни ширмы, ни стола, ни брони в виде яростных выкриков. ​— Эй, — позвал Кацуки. Его голос был абсолютно спокойным, тихим. — Как дышится? Лёгкие не жмёт?       ​Изуку почувствовал, как к щекам приливает тепло. Внимательный, изучающий взгляд Бакуго прошивал его насквозь. Кацуки не просто спрашивал — он следил за каждым его движением, за тем, как поднимается его грудная клетка, как дрожат пальцы. ​— Немного... пусто, — честно признался Изуку, стараясь не смотреть Кацуки в глаза. — Будто там ничего нет. ​— Это из-за химии, — Кацуки не сводил с него глаз. — Старуха сказала, что к обеду вернётся чувствительность. Главное, не дёргайся. Если почувствуешь, что эта дрянь внутри снова шевелится — просто скажи. Не смей, мать твою, молчать, как вчера. ​      Изуку кивнул, чувствуя, как от этого спокойного, почти будничного тона в груди становится тесно. Не от одуванчика — от странного, щекочущего чувства. Лепестки в лёгких едва заметно шевельнулись, реагируя на смущение. ​— Я... я постараюсь, Каччан. ​— Постарайся, — Бакуго снова закрыл глаза, но отворачиваться не стал.       Тишина в лазарете стала густой и почти осязаемой, но теперь она не давила. Она ощущалась как защитный кокон, отрезавший их от всего остального мира. Изуку замер на своей кушетке, боясь даже вздохнуть лишний раз.       Кацуки уснул. Поразительно быстро, почти мгновенно — так, будто у него внутри просто выключили рубильник. Он даже не пытался бороться с усталостью, не спорил со старухой и не ворчал. Кацуки Бакуго, который всегда был начеку, всегда в напряжении, сейчас просто позволил себе провалиться в темноту.       Изуку смотрел на него, и внутри что-то мелко дрожало. Кацуки расслабился только здесь? Только убедившись, что он в сознании, что монитор пищит ровно, а Чиё-сан рядом?       Изуку не раз видел Кацуки спящим — в автобусе во время долгих поездок на тренировочные полигоны или во время общих киновечеров в общежитии, когда тот отключался прямо в кресле. Но сейчас... сейчас он выглядел иначе. В мягком утреннем свете, падавшем из окна, его лицо казалось странно спокойным. Исчезли искры, исчез вызов. Он казался просто подростком, который смертельно устал.       «Может мне просто кажется?» — пронеслось в голове у Изуку. Может, это он сам теперь смотрел на него иначе, сквозь призму своих раскрытых чувств?       В голове, как заезженная плёнка, продолжал прокручиваться ночной шёпот.

«Я могу?..» — «Пока он спит...»

      Сон? Галлюцинация? Изуку медленно, почти неощутимо сжал пальцы правой руки, проверяя чувствительность. Фантомное тепло покалывало кожу, вступая в конфликт с логикой. Если это был бред, то почему он ощущался правильнее, чем всё, что происходило между ними за последние годы? Почему сейчас, глядя на спящего Бакуго, он чувствовал ту же самую тягучую, болезненную нежность, от которой в лёгких становилось тесно?       Чиё-сан подошла к его койке, чтобы снять пустой флакон. Она двигалась поразительно тихо. Старушка перевела взгляд с Изуку на спящего Бакуго, затем снова на Изуку. В её глазах не было строгости — только глубокое, усталое понимание. Она ничего не сказала, лишь едва заметно кивнула, призывая Изуку не шуметь, и так же бесшумно удалилась за ширму.

***

      Кацуки начал приходить в себя медленно, словно выплывая из глубокой и вязкой воды. Сонливость ещё окутывала его сознание, лишая привычной резкости и брони. Он приоткрыл глаза, но продолжал лежать неподвижно.       Первое, что он увидел, была спина Изуку. Тот уже стоял в школьной форме, поправляя сумку на плече. Кацуки смотрел на него, не отрываясь. Его взгляд, лишённый привычного огня, сейчас был пугающе неподвижным. Он не просто наблюдал — он впитывал само присутствие Изуку в пространстве.       В полудрёме границы дозволенного стёрлись. Кацуки не сводил глаз с Мидории. С линии плеч, растрёпанных зелёных кудрей, задерживаясь лишь на движении его рук. Он словно заново убеждался в том, что этот силуэт настоящий, осязаемый и — самое главное — всё ещё здесь.       Кацуки чувствовал себя странно. Реальность возвращалась рывками, и в этом промежуточном состоянии между сном и явью он смутно понимал: этот его взгляд — слишком прямой, слишком долгий — сейчас опаснее любого взрыва. Если Изуку обернётся и поймает это выражение лица, маски слетят окончательно. Тот хрупкий баланс, который они с Чиё-сан выстраивали всю ночь, просто рассыплется под тяжестью этого беззвучного наблюдения.       Только через несколько бесконечных секунд до его сознания начали долетать звуки. — ...Не чаще трёх раз в день, — чеканила старуха. Она вложила в руку Изуку маленькую баночку. — Одну принял и сразу ко мне. Понял?       Слова врача подействовали как ледяная вода. Кацуки мгновенно «закрылся». Осознание того, что он перешел черту безопасного контроля, заставило его действовать. Понимая, что оставаться в этом положении и дальше — значит выдать себя, он медленно, с явным усилием сел на кушетке. Движение вышло тяжёлым, тело слушалось неохотно, словно сопротивляясь необходимости снова надевать привычные доспехи.       Чиё-сан закончила инструктаж и, замолкнув на полуслове, посмотрела за спину Изуку. Мидория, повинуясь её взгляду, машинально повернул голову.       Увидев, что Кацуки проснулся он мягко, почти незаметно улыбнулся. — С возвращением, — негромко произнес он.       Кацуки моргнул, стряхивая остатки сна. Лицо мгновенно приняло привычное выражение, а в глазах снова зажглись колючие искры. — Чего такой довольный? — хрипло бросил он, избегая смотреть Изуку прямо в глаза. — Сейчас опять захлебнёшься.       Изуку чуть качнул головой, улыбка стала шире, приобретая ту самую нотку упрямства, которая всегда бесила блондина. — Ты сам сказал, что обычный разговор меня не убьёт.       Кацуки замер с руками у лица, затем тяжёло вздохнул и свесил ноги с кровати. Тело казалось свинцовым. — Сколько я спал? — выдавил он, пытаясь вернуть голосу твёрдость. — Минут двадцать, — Изуку сделал полшага в его сторону, но тут же замер, соблюдая дистанцию. — Ты как? Нормально? Может... останешься здесь и ещё поспишь? Я справлюсь. Кацуки наконец поднял на него взгляд. Тяжёлый, сонный, но решительный. — Чтобы ты до вечера не дожил? — он рывком поднялся на ноги, чуть покачнувшись. — Не дождёшься. Пошли уже.