Вкус одуванчика

      ​К началу новой недели жизнь в Юэй, казалось, окончательно вернулась в привычное русло. Снаружи всё выглядело идеально: тренировки на полигонах, ворчание Айзавы-сенсея, шумные обсуждения в гостиной общежития. Но для Кацуки это была лишь видимость, хрупкий фасад.       Он чувствовал себя инженером на старой плотине: внешне бетон цел, но под толщей воды по нему беззвучно ползут трещины.       Первые дни после выписки Изуку прошли в странном, стерильном оцепенении. Чиё-сан перевела его на «половинчатые» дозы блокаторов. Это означало, что Изуку больше не задыхался при каждом вдохе, но и прежним «Деку» он не был.       Блокаторы действовали как туман: они сглаживали углы его личности и делали пугающе покладистым и тихим.       ​Всю неделю Кацуки наблюдал. Это стало его новой формой существования, его второй геройской специализацией. Пока класс 1-А радовался возвращению Мидории, Бакуго подмечал детали, от которых по коже шёл холод.       Изуку выглядел так, словно не спал несколько суток подряд — не из-за бессонницы, а из-за этой вечной, мягкой полудрёмы, в которую его погружала химия. Его движения стали плавными, тягучими, лишёнными привычной резкости.       ​В субботу вечером случился первый сбой.       Они сидели в общей гостиной, обложенные чертежами и справочниками. Изуку потянулся за упавшим карандашом, и его движение было слишком резким для нынешнего состояния. Кацуки, сидевший рядом, инстинктивно дёрнулся помочь, перехватывая его за локоть.       ​Контакт кожа к коже — и пульс Изуку мгновенно отозвался в пальцах Кацуки рваным, паническим ритмом. Деку замер, его грудь судорожно взметнулась, и в воздухе на секунду отчётливо, почти физически полыхнуло запахом свежескошенной травы. Это был запах-предвестник, запах открывающейся клетки. Изуку издал короткий, сухой звук, подавляя кашель в зародыше. В ладонь вылетело лишь несколько прозрачных пушинок пыльцы. ​— Дыши, придурок, — прошипел тогда Кацуки, быстро разжимая пальцы. — Медленно. Вдох. Выдох. Не смей накручивать.       ​Изуку послушался. Через минуту запах исчез, а Изуку виновато улыбнулся, пробормотав что-то про «пыль в комнате».       Этот случай убедил Кацуки: тишина — его единственное оружие. Любое резкое движение, любое слово, которое Изуку не сможет переварить, обрушит эту шаткую конструкцию.       Кацуки остался в роли «тихого стабилизатора».       ​В столовой он садился так, чтобы закрывать Изуку от сквозняков или слишком активных одноклассников. Когда Каминари или Минета подходили слишком близко со своими шумными шутками, Кацуки одним взглядом заставлял их сбавить громкость или убраться подальше. Изуку не понимал, почему вокруг него вдруг становилось так спокойно, и списывал это на «удачу». ​      Кацуки же продолжал свою партизанскую войну с болезнью.       Каждое утро в сумке Деку «случайно» оказывался контейнер с нарезанными апельсинами. — Старуха прислала лишнее, — врал Кацуки.       Он знал, что кислый сок — единственный способ смыть ту самую вязкую горечь сорняков, которую Изуку уже научился не замечать, считая её частью своей новой нормы. Он прекрасно видел, как Изуку порой замирает посреди фразы, едва заметно сглатывая, словно проверяя — не вернулась ли отрава на корень языка.       К середине недели побочные эффекты блокаторов стали очевиднее. Изуку часто залипал на уроках, глядя в одну точку. Его глаза становились стеклянными, а рука непроизвольно тянулась к шее или сгибам локтей. Он чесался. Неистово, до красных пятен, пытаясь унять фантомное ощущение корней, которые шевелились под кожей.       Кацуки не читал нотаций. Он просто кидал на парту тюбик регенерирующей мази. — На, мажь свои расчёсы. Глаза мозолят.       Изуку принимал тюбик с такой лучистой благодарностью, что у Бакуго внутри всё скручивалось. «Мы друзья. Поэтому он помогает», — читал он в глазах Мидории. И эта святая простота была для Кацуки персональным адом. Деку надежно упаковал свою любовь в коробку с надписью «Признательность» и задвинул её в самый тёмный угол сознания. Он действительно верил, что эта сонная жизнь на таблетках — это и есть «выздоровление».       В среду вечером они снова осели в гостиной за уроками. Изуку, зная, что им предстоит сидеть рядом несколько часов, принял полную дозу блокатора — для страховки, чтобы никакое случайное касание не вызвало приступ.       Через час Изуку окончательно сморило и он уснул прямо над тетрадями. Кацуки продолжал писать свои расчёты, но под столом его ладонь осторожно накрыла руку Изуку. Она была пугающе холодной. Не просто прохладной, а ледяной, какой бывает кожа человека, долго пробывшего на морозе. Это была побочка максимальной дозы — химия вытесняла из организма жизнь вместе с болезнью.       ​Кацуки не убирал руку. Он сидел так до самой полуночи, грея эти застывшие пальцы своей ладонью, пока его собственная рука не затекла до колючих иголок.       В эти часы тишины не было ни запаха травы, ни пыльцы — только мерное, неестественно тяжёлое дыхание Деку и этот искусственный холод, от которого в груди у Кацуки всё стягивалось в тугой узел.       К вечеру четверга Кацуки чувствовал себя выгоревшим дотла.       Видеть, как Изуку гаснет, как он теряет свою искру и добровольно выбирает этот «лёд» в венах ради их призрачного мира, становилось невыносимо. Деку стал пугающе покладистым. Он больше не спорил, не бубнил себе под нос, он просто... присутствовал.       ​Тишина на плотине стала удушающей. Кацуки понимал: завтра пятница. Прошла неделя с момента его клятвы молчать, и он чувствовал, что больше не может удерживать эту массу воды. В воздухе вокруг Изуку всё чаще, даже без касаний, начинал проскальзывать этот терпкий, опасный аромат скошенной травы. Одуванчик требовал признания, и блокаторы больше не могли его сдерживать.       И глядя на Деку, которого медленно покидала жизнь, Кацуки не знал, что пугает его больше: его собственный неминуемый слом, когда правда вырвется наружу и уничтожит всё, или этот потухший Изуку, который медленно превращается в безжизненную восковую фигуру прямо у него на глазах.       Пятница навалилась на Кацуки тяжёлым, душным одеялом. За эту неделю он привык к состоянию «сапёра», но сегодня он впервые почувствовал, что у него просто кончились силы держать оборону. ​      В столовой Изуку снова «завис». Это не был глубокий транс, просто он вдруг перестал жевать, уставившись на свою тарелку. Его взгляд не был пустым, а просто очень уставшим, словно Деку пытался решить в уме непосильную задачу.       Кацуки смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то осыпается сухой известью. Он не злился. Злость требует энергии, а у него её не осталось. — Эй, — тихо позвал он, даже не прибегая к привычным оскорблениям. — Доедай.       Изуку встрепенулся и виновато моргнул. — Да, прости, Каччан. Просто... спать хочется.       ​Весь день Кацуки наблюдал, как Изуку пытается имитировать нормальность. На уроках Деку старательно писал, но его почерк стал неразборчивым, а реакции — запоздалыми. Он вёл себя вежливо, тихо, покладисто. И эта покладистость убивала Кацуки. Он видел, что Изуку больше не горит — он просто тлеет на половинчатых дозах, экономя последние капли жизни на то, чтобы просто присутствовать рядом.       ​На большой перемене Кацуки увидел Изуку у окна. Тот медленно, почти лениво потирал шею. Блокаторы притупили зуд, но не убрали его совсем. — Мазь в сумке, — бесцветным голосом напомнил Кацуки, проходя мимо. — Я знаю, — так же тихо ответил Изуку. — Позже достану. Спасибо, Каччан. Ты такой добрый на этой неделе.       ​От этого «добрый» Кацуки захотелось закрыть глаза и не открывать их. Он чувствовал себя не добрым, а беспомощным. Он смотрел на то, как Мидория превращается в тень самого себя, и понимал, что ничего не может сделать. Его молчание спасает Изуку от приступов, но оно же медленно высасывает из него жизнь.       Это был тупик и Кацуки тух вслед за ним, теряя интерес к урокам, к тренировкам, к самому себе.

***

      Вечер в гостиной общежития должен был стать обычным завершением недели. Ребята расселись на диванах, обсуждая предстоящие выходные и новую тренировку от Айзавы. В комнате стоял привычный гул: Каминари о чем-то спорил с Серо, Урарака и Асуи смеялись над забавными видео. Изуку сидел в самом центре этого шума.       Он честно пытался влиться в общую атмосферу, улыбался, когда к нему обращались, и даже пробовал что-то анализировать по привычке.       ​Но он был слишком «медленным».       ​Кацуки сидел в кресле чуть поодаль, прикрыв глаза, но видел всё.       Он замечал, как Изуку замирает с открытым ртом, забыв, что хотел сказать. Как его веки тяжело опускаются, и ему требуется видимое усилие, чтобы снова сфокусировать взгляд. На половинчатых дозах Изуку напоминал старую кассету, которую зажевало в плеере: картинка есть, но звук и темп безнадёжно отстают от реальности.       ​Самым паршивым было то, что это заметил не только Кацуки. ​— Мидория-кун, ты в порядке? — Урарака осторожно коснулась его плеча, и в её голосе прозвучала неприкрытая тревога. — Ты выглядишь... очень уставшим. Может, тебе стоит лечь пораньше? ​— А? Да, я... я просто немного не выспался, — Изуку выдавил из себя улыбку, но она вышла кривой и слабой.       Он непроизвольно потянулся к шее, начиная медленно чесать кожу под воротником. ​— Чувак, ты так говоришь всю неделю, — подал голос Киришима, нахмурившись. — Но ты как будто в тумане каком-то. Мы все за тебя переживаем, бро.       ​В гостиной на мгновение стало тише. Десяток пар глаз пересеклись на Изуку — сочувствующие, обеспокоенные, непонимающие. Изуку замер, выглядя в этот момент до пугающего маленьким и беззащитным. Он попытался что-то ответить, но лишь издал короткий, сухой смешок, который тут же перешёл в тихий кашель. ​      Кацуки почувствовал, как внутри него что-то осыпается тяжёлым пеплом. Это было бессилие. Он всю неделю выстраивал этот хрупкий мир, тратил последние нервы на то, чтобы никто не заметил поломки Деку, чтобы сам Изуку верил в свою нормальность. И теперь, видя это коллективное беспокойство, Бакуго понял: плотина рухнула. Скрыть увядание невозможно.       ​Он не злился на ребят. Он просто тух вслед за Изуку. Каждое слово сочувствия со стороны одноклассников било по нему сильнее, чем взрыв. Это было доказательство его личного поражения. Он ведь не спасал Изуку. Он просто консервировал его гибель. ​      Не в силах больше выносить этот запах лекарств, тихий кашель и жалость в чужих голосах, Кацуки молча встал. Он не бросил ни одной колкости, не хлопнул дверью — просто вышел из гостиной, чувствуя себя абсолютно пустым. ​Ему нужно было место, где нет людей, нет этой удушающей заботы и нет Изуку, который медленно превращается в восковую фигуру.       Он поднялся на крышу.       Там, наверху, дул пронзительный ветер. Кацуки стоял у парапета, опустив плечи. Он выглядел выжатым. Если бы кто-то сейчас толкнул его, он бы, наверное, даже не стал сопротивляться.       Он просто смотрел вдаль, чувствуя, как внутри него умирает последняя надежда на то, что всё «само образуется».       ​Когда дверь на крышу скрипнула, Кацуки не вздрогнул, лишь прикрыл глаза. В воздухе снова, едва уловимо, потянуло скошенной травой — Изуку пришёл за ним, ведомый своей тихой, сонной преданностью. ​      Кацуки почувствовал, что больше не может. Не от злости, а от того, что этот «туман», в котором они оба задыхались всю неделю, стал слишком густым. Пора было либо выходить из него, либо исчезнуть в нём окончательно.       Он продолжал стоять спиной, чувствуя, как Изуку замирает в нескольких шагах. Плечи Кацуки едва заметно напряглись — старый рефлекс контроля ещё пытался подать голос, но сил на него уже не хватало. ​— Что-то случилось? — голос прозвучал сухо, почти бесцветно. ​— У тебя хотел спросить, — Изуку подошёл ближе, останавливаясь в паре шагов. — Выглядишь... уставшим. ​— Не выспался. ​— Лжец из тебя плохой, Каччан, — в голосе Изуку проскользнула мягкая, едва уловимая ирония.       ​«Хороший, раз ты до сих пор ничего не видишь», — горько подумал Кацуки, продолжая сверлить взглядом тёмные очертания города.       ​Он наконец повернулся, но смотрел не в глаза, а куда-то в область груди Изуку, туда, где под одеждой скрывалась его личная катастрофа. ​— Старуха что-то говорила про эту заразу? — он коротко кивнул на его лёгкие. ​      Изуку невольно прижал ладонь к груди: — Нет. Показатели не растут и не падают. Всё замерло. ​— Выходит, это тупик? — Кацуки хмыкнул, и этот звук был полон скрытого разочарования. — Хреново. ​— Я знаю, — Изуку пожал плечами, и эта его покорность резанула Кацуки по глазам. — Но, честно говоря, я уже начал привыкать. Жить на блокаторах не так уж плохо. Я хотя бы могу дышать и быть здесь. С тобой... С ребятами. Это приемлемая цена.       Кацуки медленно перевёл взгляд на его лицо. Сонная покладистость Мидории, его готовность превратить себя в живой труп ради этого призрачного «здесь» вдруг показалась Кацуки невыносимой. Боль, которую он подавлял всю неделю, начала прорываться наружу, требуя выхода. ​— «Привыкать»? — переспросил он, и в голосе впервые прорезалась опасная, дрожащая нота. Он сделал рваный шаг. — Ты реально сейчас это сказал? Привыкать к тому, что в тебе сидит дрянь, которая ждёт момента, чтобы тебя задушить? ​— А какой у меня выбор, Каччан? — Изуку посмотрел на него удивительно спокойно, той самой пугающей «сонной» нежностью. — Я ведь знаю, почему одуванчик там. Он растёт из того, что никогда не сбудется. Я это принял. И раз ты... раз ты решил остаться моим другом и помочь мне с этим справиться, я буду бороться. Даже если это значит просто «не становиться хуже». Этого достаточно. ​— Достаточно... — Кацуки горько усмехнулся, и этот смех был похож на хруст ломающихся костей. Он сделал еще один шаг. Боль внутри него росла, затапливая всё сознание. — Готов до конца жизни жрать таблетки значит. ​— Это безопасная жизнь. Для нас обоих — твёрдо ответил Изуку. — Разве ты не этого добивался всю неделю? Тишины и покоя?       ​Кацуки замер, словно от пощёчины. Изуку бил его собственной тактикой — его же стремлением к безопасности. Но за этой безопасностью скрывалась ложь, которая начала душить Кацуки сильнее, чем любые цветы. Он почувствовал, что если сейчас не скажет правду, он просто задохнётся здесь, на этой крыше. ​— Ты нихрена не понял, Деку, — выдохнул он, и голос сорвался, становясь хриплым и надрывным. Кацуки смотрел на него в упор, и его глаза, обычно полные высокомерия, сейчас были полны такой голой, выжженной боли, что становилось физически больно. — Думаешь, я строил этот твой «покой», чтобы ты в нём похоронил себя заживо? ​— А для чего тогда? — Изуку искренне нахмурился, в его глазах блеснуло прежнее, живое упрямство. — Если не ради того, чтобы я смирился и выздоровел? ​— Выздороветь можно только если ты вырвешь корень, — выдохнул Кацуки, делая последний шаг. — а не если ты научишься с ним жить. Ты решил, что я буду смотреть, как ты медленно тухнешь на этих блокаторах, и радоваться, что ты «просто дышишь»? Я не для этого вытаскивал тебя, чтобы ты сдался сейчас! ​— Я не сдаюсь, я приспосабливаюсь! — в голосе Изуку тоже наконец прорезались живые нотки отчаяния. Он больше не выглядел сонным — он был испуганным и запутавшимся. — Ты сам не давал мне повода думать, что может быть иначе! Ты был добрым, помогал, но ты ни разу не сказал...       ​Кацуки кожей почувствовал, как пространство вокруг Мидории наполняется этим знакомым, смертельно опасным напряжением. Блокаторы лопнули как перегретое стекло под давлением его слов. Запах скошенной травы мгновенно пропитал воздух — одуванчик вот-вот рванёт вверх. ​— Потому что я боялся тебя убить! — выкрикнул Кацуки.       Этот голос не был криком ярости — в нём было столько накопившегося изнеможения, столько голой, выжженной боли, что Изуку замер на полслове.       Слова вылетели прежде, чем он успел сообразить. — Я не... понимаю, — Изуку сделал судорожный вдох. Лицо побледнело. ​       Кацуки кожей почувствовал, как пространство вокруг Изуку наполняется этим знакомым, смертельно опасным напряжением. Пульс Деку сейчас наверняка зашкаливал, а это значило только одно: одуванчик проснулся. ​— Значит, ты... ты тоже..? ​— Не смей, — отрезал Кацуки. — Не думай об этом!       ​В этот раз голос прозвучал хрипло, почти как приказ, но в нём слышалась паника. Он протянул руку, будто это могло остановить этот поток мыслей. Но было поздно.       Паутина теорий в голове Изуку лопнула, обнажив единственную, ослепляющую правду. Этот внезапный, сокрушительный выброс дофамина ударил по лёгким сильнее любого стресса и одуванчик, дремавший под коркой блокаторов, рванул вверх, реагируя на это невозможное, запретное счастье.       ​Изуку не успел даже вскрикнуть. Лицо в мгновение стало мертвенно-бледным, глаза закатились, а из груди вырвался звук, похожий на хруст ломающихся стеблей.       Он рухнул вперёд. Бакуго едва успел подхватить его, оседая вместе с ним на бетон, когда Изуку зашёлся в первом приступе. Это не было похоже на прошлый кашель — это была судорога. Изуку выгибался в его руках, хватая ртом воздух, но вместо вдоха из него вырывались плотные, золотистые облака пыльцы, такие густые, что они забивали горло. ​— Изуку! Дыши! Слышишь, дыши, придурок! — Кацуки сорвался на крик, прижимая его к себе, пытаясь пальцами разжать его челюсти, чтобы тот не задохнулся. — Не смей дохнуть сейчас! Не смей!       ​Мидория не слышал. Его накрыл финальный пик болезни. Внутренний сад, лишившись подпитки в виде безответности, совершал свой последний, предсмертный рывок.       Кашель стал надрывным, влажным. Изуку буквально выворачивало наизнанку. На футболку Кацуки, на бетон, на холодный металл парапета вылетали целые сочные бутоны, перемешанные с кровью и прозрачной слизью. ​— Да, это правда! — заорал Кацуки прямо в ухо Изуку, пытаясь пробиться сквозь пелену его приступа. — Правда, ясно тебе?! Я люблю тебя, Деку! Слышишь?! Люблю, чёрт бы тебя побрал! Так что выплюни эту дрянь и начни дышать!       Мидория не отвечал, он лишь содрогался в конвульсиях, выталкивая из себя всё, что копил. Ветер на крыше подхватывал лепестки, заставляя подниматься в небо огромные золотые всполохи — ветер забирал с собой следы его болезни, его долгого самообмана и той тихой боли, которая едва не стала фатальной.       Изуку содрогнулся всем телом и этот немой крик стал последним толчком. Тело обмякло в руках Кацуки, как сломанная кукла. Последняя горсть золотой пыли вылетела из его лёгких и, подхваченная сильным порывом, исчезла в ночи, оставляя после себя лишь звонкую, кристальную тишину.       Кацуки сидел, не смея пошевелиться, чувствуя, как его собственная футболка пропиталась чужим потом и кровью. Лишь спустя минуту он прижал ухо к груди Изуку.       ​Один удар. Второй. Редкий, слабый, но... чистый. Без хрипа. Без шелеста лепестков. ​— Ты... живой, — прохрипел Кацуки в пустоту. — Слышишь, задрот? Живой.       Он уткнулся носом в мокрые кудри Деку, продолжая судорожно сжимать его в руках.       Изуку медленно, с трудом приоткрыл глаза. Его взгляд был затуманенным, но в нём больше не было той стеклянной покорности. ​— Ты... сказал... — едва слышный шёпот коснулся слуха Кацуки.       ​Изуку попытался улыбнуться, но уголки губ лишь дрогнули. Его тело, выжженное болью, окончательно сдалось. Веки дрогнули и сомкнулись. Он отключился мгновенно, проваливаясь в глубокое, тяжёлое беспамятство, в котором больше не было зуда и кашля.

***

​      Пробуждение было странным. Первым, что почувствовал Изуку, был запах — не приторный аромат одуванчиков, а резкий, стерильный запах лазарета, перемешанный с чем-то родным. Горьким, как жжёный сахар, и терпким, как пороховая гарь. ​Лёгкие при каждом вдохе всё ещё отзывались ноющей, тупой болью, но это была «здоровая» боль заживающей раны. Больше ничего не мешало воздуху наполнять грудь.       ​Изуку медленно открыл глаза. Потолок лазарета заливал мягкий свет вечерних ламп. Он ожидал увидеть Чиё-сан или белые занавески, отгораживающие его от мира, но вместо этого наткнулся взглядом на взъерошенную макушку.       ​Кацуки не сидел в другом углу комнаты, как обычно. И не стоял у окна, делая вид, что ему всё равно — он сидел у самого края кровати, ссутулившись и уткнувшись лицом в сложенные на одеяле руки. Его ладонь крепко, почти судорожно сжимала руку Изуку — так, словно он ещё боялся, что тот может исчезнуть, если ослабить хватку.       ​Изуку чуть шевельнул пальцами, и Кацуки мгновенно вскинулся. Его глаза были красными от бессонницы, на лице застыла смесь изнеможения и той самой неприкрытой, болезненной нежности, которую он так долго прятал под маской безразличия. ​— Очнулся, придурок, — его голос был сорван и звучал как наждак по металлу.       ​Он не отпустил руку. Напротив — переплёл их пальцы, прижимая их к одеялу. В этом жесте больше не было «тихой заботы» или «дружеской помощи». Это было признание. ​— Каччан... — прошептал Изуку. Голос был слабым, но дыхание — абсолютно чистым.       Кацуки не шелохнулся, только желваки на лице едва дрогнули. Он смотрел на их переплетенные пальцы так, словно видел в этом единственный смысл своего существования. Вся ярость, вся усталость и весь страх этой недели схлынули, оставив после себя только эту тихую, звенящую близость.       Кацуки шумно, с каким-то надрывом выдохнул. Это был выдох человека, который только что вышел из зоны поражения. Его хватка на руке Изуку на мгновение ослабла, а потом стала мягче и увереннее. ​— Его больше нет, Деку, — негромко произнёс Кацуки, и в этом коротком предложении было больше смысла, чем во всех их разговорах до этого. — Одуванчика больше нет. Всё.       ​Кацуки прикрыл глаза на секунду, и на лице промелькнула тень той самой измученной улыбки, которой Изуку не видел годами. Это была не победная ухмылка, а чистое, выстраданное облегчение. ​      Изуку просто смотрел на него, чувствуя, как внутри воцаряется абсолютный покой. Он слегка сжал пальцы Кацуки в ответ, принимая эту новую реальность. ​      Над ними больше не кружила золотая пыль. Впереди было долгое восстановление, но в этот раз Кацуки был рядом. Не галлюцинация, не друг — просто Кацуки. Свой. Настоящий.