Вкус одуванчика

      Следующие четыре дня превратились для Кацуки в спрессованный марш-бросок; гонку с самим временем. Он проводил в лазарете каждую свободную минуту между тренировками и сном, и эта близость стала их новой, почти интимной нормальностью.       Кацуки не изменился внезапно; он просто перенаправил всю свою энергию в сосредоточенную, почти фанатичную осторожность. Его внутренний контроль теперь работал на поддержание новой границы. Дистанция в целый метр, которую он непоколебимо держал в первые дни, за эти короткие четверо суток осторожно сократилась до вытянутой руки. Почти вполовину. Изуку, кажется, не придавал значения этой постепенной экспансии, но для Кацуки каждый отвоёванный сантиметр был результатом холодного расчёта. Он ждал момента, когда сможет подойти вплотную, не опасаясь, что его близость спровоцирует новый приступ.       Их общение теперь строилось на мирных, тихих посиделках. В воскресенье Кацуки провёл за плитой намного больше времени, снова приготовил мясо, но уже без чужой помощи. В будние дни, когда расписание не позволяло тратить часы на готовку, он находил другие способы борьбы за рецепторы Изуку. Теперь на тумбочке постоянно стояли пакеты с апельсинами, лотки с кислыми ягодами и ассорти из йогуртов — Кацуки где-то вычитал, что такая диета помогает вымывать остаточную горечь, но вслух ворчал, что это лишь рекомендации Чиё-сан. — Ешь больше апельсинов, — бросал он, методично очищая фрукт. — Старуха сказала, цитрусовый сок лучше всего вымывает дрянь.       Он протягивал дольки, едва не касаясь пальцев Изуку, и каждый раз внутренне замирал. Пока Изуку ел, морщась от кислинки, Кацуки молча сканировал его состояние: отмечал, как двигаются ключицы при вдохе, как меняется ритм пульса на шее. Он позволял себе эти взгляды только тогда, когда Деку был отвлечён на еду или телефон, фиксируя малейшие детали, словно вносил их в отчёт о боевой готовности. А Изуку лишь благодарно кивал, забавно морщил нос и улыбался — так искренне, что у Кацуки на мгновение перехватывало дыхание.       Во вторник эта странная стабильность закрепилась окончательно. Кацуки вошёл в палату с той самой редкой, торжествующей ухмылкой: — Старый хрыч даже не нашёл, к чему придраться, — объявил он прямо с порога, разложив тетради на одеяле. — Наши конспекты оценили на высший балл. Он сказал, что логика анализа — безупречна.       Изуку тоже видел изменения. Он чувствовал, как Каччан, всегда привыкший нестись напролом, намеренно притормаживает сам и замедляет весь мир вокруг них. Это проявлялось во всём: в том, как он негромко ставил контейнер с едой, как терпеливо ждал, пока Изуку допишет предложение, прежде чем начать объяснять новую тему. В каждом жесте сквозила одна-единственная мысль: «Я здесь. Я никуда не уйду». И Изуку поверил. Но по-своему.       Он принял это как высшее проявление благородства. Для него эта забота не была признанием — она была прощением. Изуку убедил себя, что Кацуки, узнав о его чувствах через болезнь, решил проявить милосердие. Весь тот влюблённый трепет, который раньше вызывал удушье, Мидория волевым усилием перенаправил в русло безграничной благодарности. Теперь, когда сердце начинало биться быстрее от близости Каччана, Изуку успокаивал себя: «Это просто признательность. Он так много для меня сделал, любой бы чувствовал то же самое».       «Пусть он не ответил на мои чувства, но он всё ещё рядом. Мы друзья, и мне этого достаточно», — повторял он про себя, как мантру.       Одуванчик, усыплённый этой ложной стабильностью, затаился. Кашель ушёл, силы постепенно возвращались: Изуку уже мог дойти до окна, не задыхаясь. Видя такой прогресс, Исцеляющая Девочка снизила дозировку препаратов. Мидория боялся, что без поддержки химии всё вернется, но одуванчик продолжал спать.       Изуку был уверен, что его спасают таблетки и собственная «правильная» благодарность, даже не подозревая, что на самом деле его жизнь поддерживает тишина, которую Кацуки так бережно хранил за его плечом.

***

Четверг. 10:05. Кабинет 1-А.

      Утро четверга с самого начала пошло наперекосяк. Тренировка затянулась из-за технической заминки с эмуляторами, а после Айзава нагрузил Кацуки заполнением отчётов по стажировке. В итоге те драгоценные пятнадцать минут, которые Бакуго обычно тратил на визит в лазарет перед занятиями, были потеряны.       Он не успел зайти. Не проверил лично. Не убедился, что утро Изуку началось спокойно. Это отсутствие визуального доказательства заставляло внутри гудеть навязчивую, низкочастотную тревогу.       Сидя за своей партой за пару минут до звонка, Кацуки казался со стороны совершенно безучастным к утреннему шуму класса. Он не ввязывался в перепалки и не огрызался на Каминари. Всё его внимание было сосредоточено на карандаше, который он монотонно, с точностью метронома, вращал между пальцами. Один и тот же цикл: перехват, поворот, снова перехват. Это движение помогало удерживать мысли во узде, не давая им окончательно сорваться в крутое пике.       В голове, в такт вращению, прокручивались одни и те же вопросы. Он не был у него сегодня. Он не знал, как Изуку провёл последние несколько часов. Чиё-сан вчера говорила, что показатели стабильны, но Кацуки привык доверять только своим глазам.       «Да в порядке он, — убеждал он себя, не сводя взгляда с графитового острия. — Вчера всё было чисто. Просто досиди до обеда и пулей лети в медблок. Ничего за эти три часа не случится».       За последние четыре дня он привык к определённому, почти стерильному ритму. Он привык видеть Изуку «своим»: тихим, домашним, сосредоточенным только на их общем пространстве в лазарете, где не было лишних людей.       Кацуки не совершал внезапных открытий — он и раньше прекрасно знал, что влип по-крупному. Но сейчас, когда обстоятельства заставили его находиться рядом с Деку постоянно, игнорировать масштаб ситуации стало невозможно.       Это не походило на вспышку. Чувство было тягучим, тяжёлым и привычным, как старый шрам, начинающий ныть на погоду. Он ловил себя на осознании его глубины в самые обыденные моменты: пока Деку спал или пока морщился от кислых ягод. Бакуго просто смотрел на него и понимал – это никуда не денется. Изуку врос в его жизнь, в его позвоночник, превратившись в нечто среднее между вторым дыханием и хронической болезнью. Без него мир просто терял привычную резкость.       Это было глухое, собственное и до скрежета зубов острое чувство причастности. Для Кацуки оно означало в первую очередь одно — Изуку стал его личной зоной контроля. Он не собирался «охранять» его от мира, как хрупкую вазу, но он кожей чувствовал потребность беречь его. Быть тем единственным, кто может стоять рядом. Это была его вина, его прошлое и его чёртово «сейчас», где одно неверное слово могло вновь запустить механизм одуванчиков. И Кацуки не собирался доверять это «сейчас» кому-то другому.       «Интересно, как это будет теперь, когда его выпустят? - карандаш в пальцах совершил очередной идеальный оборот. – Когда он снова станет общим, а не моим? Когда вокруг него снова будут крутиться все эти идиоты? Когда я скажу...»       Признание. Этот план он препарировал каждую секунду. Кацуки понимал: он не сможет молчать вечно, одуванчик хоть и затих, но не исчез. Однако риск был колоссальным. Любой стресс – это скачок пульса.       «Что, если мои слова станут для него не спасением, а новым приступом? Что, если я сломаю его в тот момент, когда открою рот?»       Кацуки вошёл в этот расчёт рисков так глубоко, что мир вокруг перестал существовать. Ритмическое вращение карандаша казалось единственной точкой опоры в гудящем пространстве класса. Он даже не слышал, как в коридоре раздались шаги.       Карандаш замер.       Класс накрыло звенящей, мгновенной тишиной, которая ударила по ушам сильнее любого взрыва. Кацуки поднял голову, уже готовый увидеть в дверях Айзаву с его вечным «садитесь на свои места», но взгляд наткнулся на нечто совершенно иное. — Всем доброе утро! Простите за опоздание!       Этот голос не должен был звучать здесь. Не сейчас.       На пороге стоял Изуку.       Кацуки на мгновение ослеп от этой внезапной вспышки реальности. Этого не должно было случиться — старуха ворчала о выходных, в крайнем случае о вечере пятницы. Но Изуку стоял здесь, в идеально отглаженной форме, со здоровым румянцем и тем самым живым блеском в глазах, который Кацуки за эти четыре дня научился различать даже в полумраке палаты. А голос... Он прозвучал чисто, без единого намёка на хрип.       Класс взорвался. Урарака вскочила с места, Каминари и Серо что-то радостно закричали, и вся толпа по инерции рванулась к дверям. Но на полпути они синхронно притормозили, вспомнив о недавнем срыве Кацуки. Они не решались подойти ближе, боясь стать триггером для нового приступа или, что хуже, мишенью для взрывов Бакуго.       Сам Кацуки в это мгновение перестал дышать. Когда одноклассники дёрнулись к Деку, он рефлекторно подался вперёд, едва не сорвавшись с места. Мышцы спины натянулись, как тросы, готовые в одно движение выкинуть его в пространство между Изуку и остальными, чтобы отсечь, оградить, дать ему пространство для вдоха.       Но он замер на полпути, вцепившись пальцами в край парты.       Изуку стоял в центре этого замиревшего хаоса и... улыбался. Он не отстранился, не сжался в ожидании кашля. Напротив, он сам сделал шаг навстречу друзьям, коротким кивком и мягким жестом давая понять: дистанция больше не нужна. Тело Изуку приняло этот шум и чужую близость так, словно никакой болезни никогда не существовало.       Кацуки смотрел на него, не мигая. Его аналитический ум просто отключился, оставив оглушительную пустоту. Изуку поймал этот ошарашенный, почти дикий взгляд, мягко отстранился от засыпавшей его вопросами Урараки и направился прямиком к своей парте. Остановившись перед Кацуки, он склонил голову набок, внимательно изучая его лицо. — Доброе утро, Каччан, — тихо произнёс Изуку. — Доброе... — хрипло выдавил Кацуки.       Слово прозвучало абсолютно потерянно. Он чувствовал себя так, словно его выдернули из привычной реальности. Он всё ещё не верил, что Изуку стоит перед ним, здесь, в шумном классе, и выглядит таким... нормальным. Без капельниц, без запаха лекарств, без той пугающей хрупкости, которую Бакуго привык охранять последние четверо суток. Облегчение было настолько резким, что оно почти граничило с физической болью.       Видя эту его секундную беспомощность, Изуку мягко улыбнулся — той самой улыбкой, в которую он теперь упаковывал всю свою благодарность. Он уверенно протянул руку вперёд, раскрытой ладонью вверх. Дистанция, которую Кацуки так трепетно выстраивал в медблоке по миллиметрам, была окончательно разрушена. — Всё в порядке, — Изуку понизил голос, чтобы его слышал только Кацуки. — Я принял блокаторы.       Кацуки медленно, словно во сне, поднял свою руку в ответ. Когда его пальцы коснулись теплой кожи Изуку, по телу прошла электрическая судорога. Под его ладонью не отозвался тот лихорадочный жар первого приступа, и не мертвенный холод блокаторов, а мягкое, живое тепло. Тепло человека, который действительно вернулся.       Бакуго ощутил почти физический шок от этого контраста. Облегчение накрыло его такой мощной волной, что в голове наконец-то прояснилось, а все расчёты рисков перестали иметь значение. Он невольно сжал ладонь Изуку чуть крепче, чем следовало, на мгновение дольше необходимого задерживая пальцы на его коже.       Ему нужно было это подтверждение. Нужно было почувствовать этот пульс — ровный, спокойный, настоящий. Кацуки наконец-то выдохнул — впервые за всё утро, по-настоящему глубоко. — Опоздал, задрот, — тихо произнёс он.       В его голосе звучала странная осевшая мягкость и то самое облегчение, которое он больше не мог, да и не хотел скрывать. Кацуки чуть заметно ухмыльнулся — той самой короткой, понятной только им двоим ухмылкой, в которой читалось «наконец-то». Он первым разорвал контакт, но сделал это плавно, почти нехотя, и кивнул на пустующее место прямо перед собой. — Садись уже, — он поёрзал на стуле, устраиваясь поудобнее, и его плечи наконец расслабились, окончательно сбрасывая груз этой тревоги. — Пока Айзава не пришёл и не выставил тебя обратно за порог.       Изуку тихо засмеялся — тем самым живым смехом, который Кацуки мечтал услышать всё утро — и прошёл к своей парте. Одуванчик внутри него спал, убаюканный верой в таблетки и собственной убеждённостью в том, что эта близость — лишь крепкая, надежная дружба.

***

      Оставшуюся часть урока Кацуки провёл в состоянии лихорадочного, почти болезненного анализа. Карандаш в его пальцах продолжал свой бесконечный цикл вращения, но мысли больше не были хаотичными.       «Как его могли выпустить? Блокаторы? Но ведь руки были тёплые».       Кацуки до сих пор чувствовал это живое тепло на своей ладони. Если бы Изуку был под полной дозой, он бы ощущался как кусок льда. Значит, доза низкая. Но насколько?       Он прокручивал в голове каждое мгновение их четырёхдневного заточения. Он четыре дня буквально выжигал кортизол из их общего пространства. Никакого давления, никакой спешки, никакой злости. Он приручал каждый вдох Деку, создавая для него вакуум безопасности. По всем расчётам, корни должны были ослабнуть, лишившись подпитки от стресса.       «Он не задохнулся от касания. Не закашлялся, когда я сжал его руку. Значит ли это, что он выдержит и слова?» — эта мысль жгла изнутри.       Кацуки чувствовал себя сапёром, который нашёл мину и теперь гадал: обезврежена она или просто ждет своего часа. Сказать сейчас или ждать ещё? А как проверить, не рискуя его жизнью?       Урок прошёл для него как в тумане. А когда прозвенел звонок, реальность обрушилась во всей своей громкой, бесцеремонной полноте. Класс, сдерживаемый присутствием учителя, наконец-то взорвался. Вокруг парты Изуку мгновенно образовалось плотное кольцо.       Кацуки сидел неподвижно, глядя на этот копошащийся рой. Ещё вчера Изуку принадлежал только ему. Только Кацуки знал ритм его дыхания и видел его беззащитным в тесных стенах лазарета. А теперь мир поглотил его, растворил в своем шуме. Изуку снова стал «общим» и Кацуки вдруг остро, до физической ломоты в груди, ощутил, что его личное время истекло.       Это было тягучее, горькое чувство прощания. Словно он стоял на перроне и смотрел, как поезд, в котором сидит Изуку, начинает медленное движение. Он знал, что так и должно быть, что Изуку должен вернуться к жизни, к друзьям, к свету. Но от этого понимания пустота внутри только росла.       Чем дольше он смотрел на эту толпу, тем яснее казалось решение — признание будет лишним. В стерильной тишине палаты его слова могли стать лекарством, но здесь, в этом хаосе, они превратятся в ещё один источник стресса. Кацуки не был уверен, что это сработает. А значит — не стоило рисковать. Его «смена» окончена, Изуку в безопасности, и ломать этот хрупкий баланс ради собственного облегчения было бы просто непрофессионально.       «Твоё время вышло, Бакуго», — подумал он, глядя на кудри Изуку, мелькающие в толпе.       Внутри медленно утихало желание воевать за внимание. Он останется рядом. Будет прикрывать спину, будет ворчать и учить его конспектам — он не оставит его, никогда. Но он заберёт правду с собой, запрёт её глубоко внутри и продолжит с ней жить как и до этого чёртового одуванчика. Изуку ведь молчал, а значит сможет и он.       Кацуки встал медленно, почти беззвучно и методично сложил вещи в сумку, стараясь не привлекать внимания. Ему хотелось уйти сейчас, пока это ощущение «прощания» не заставило его сделать какую-нибудь глупость.       Он не проронил ни слова. Просто закинул сумку на плечо и направился к выходу, глядя строго перед собой. Он уже почти миновал дверной проём, чувствуя, как холодный воздух коридора обдает лицо, когда за спиной раздался шорох и торопливые шаги. — Ребята, подождите, я отвечу на всё чуть позже, честное слово! — Голос Изуку был звонким и решительным.       Кацуки не успел сделать и трёх шагов, как почувствовал знакомое присутствие. Изуку нагнал его, чуть запыхавшись, но улыбаясь так, словно не он только что был центром вселенной для всего класса. — Каччан, ты чего так сорвался? — Изуку остановился рядом. — Я думал, у тебя дела поважнее, задрот, — буркнул Кацуки, стараясь вернуть голосу привычную грубость, но в груди что-то предательски дрогнуло. — Вон, тебя там чуть на сувениры не разобрали.       Изуку лишь тихо рассмеялся, поправляя лямку рюкзака. Его взгляд был удивительно ясным. — Они просто соскучились. Но я заметил, что ты уходишь... Куда ты собрался?       Кацуки замер на мгновение, глядя на него сверху вниз. Логический вывод о том, что нужно «уйти в тень», давал трещину с каждым шагом Изуку. Тот упорно не желал оставлять его одного на этом чёртовом перроне. — Увязался за мной, даже не зная куда? — Кацуки хмыкнул, но в этом не было злости, только глухое изумление. — Ну, я предположил, что ты не просто так сбежал из класса, — Изуку чуть склонил голову, не отводя взгляда. — Так куда? — В библиотеку, — выдохнул Кацуки, чувствуя, как тяжёлое решение о молчании никуда не делось, но нести его стало чуточку легче. — Нужно закончить графики по анализу, что мы вчера начали. — Тогда я точно с тобой, — Изуку пристроился рядом, инстинктивно подстраиваясь под его широкий шаг.       Он шёл по коридору, чувствуя плечом тепло Изуку. Кацуки понимал: он может молчать сколько угодно, но он никогда не сможет по-настоящему отпустить эту руку. И, кажется, Изуку тоже не собирался его отпускать.