Тёмные воды

Звук одинокого колокольчика, как в старых храмах Киото. Мир вокруг начал стремительно меняться. Гул голосов Темари и Дейдары, шум работающих раций и работающего двигателя Мустанга внезапно отдалились, став глухими и вязкими. Зато шум воды... шум Гудзона превратился в рев. Вода забурлила, зашумела так громко, будто Сакура стояла под гигантским водопадом. Для Какаши и Саске она выглядела пугающе спокойной. Она медленно, хищно переставляя ноги на платформе Versace, направилась прямо к телу Акеми. Её взгляд, густо подведенный черным каялом, стал стеклянным. Она не смотрела на улики — она смотрела сквозь них. Динь. Звон усилился, превращаясь в невыносимый ультразвук. Теперь она слышала всё как из-под толщи воды — движения коллег казались замедленными, их рты открывались, но слова тонули в гуле течения. Сакура прошла мимо Какаши, который пытался что-то сказать, и направилась дальше — к самому краю пирса, туда, где бетон обрывался в черную бездну реки. И тут в этом водяном хаосе раздался голос. Он был настолько родным, настолько знакомым, что сердце Сакуры пропустило удар. — Иди ко мне, моя гейша... — прошептал голос Саске прямо ей в затылок. Но это был не тот Саске, который стоял за её спиной. Это был голос из её кошмаров, замаскированный под любовь. — Ты уже почти пришла. Тринадцатая всегда возвращается к своему хозяину. Мадара. Его ментальная петля, затянутая ещё в Киото, начала душить её сейчас, на этом холодном пирсе. Сакура сделала еще шаг к самому краю. Носки её длинных брюк уже свисали над бурлящей водой. — Сакура! — Какаши первым заметил странность её движений и сделал шаг вперед, но Саске среагировал быстрее. Он увидел, как её зрачки расширились, заполняя всё пространство радужки, и как она начала наклоняться вперед, в пустоту, ведомая призрачным звоном колокольчика. — Сакура, назад! — Саске рванулся к ней, его рука в черной перчатке метнулась к её плечу, чтобы вырвать из этого транса, пока она не сделала последний шаг в ледяной Гудзон. Звон в ушах стал невыносимым, превращаясь в сплошной металлический гул, который вытеснил реальность. Сакура уже не чувствовала под ногами бетонного края — массивная платформа Versace зависла над черной бездной Гудзона. Ледяные брызги коснулись её лица, но в её галлюцинации это были лепестки сакуры, падающие в пруд поместья Учих. — Пора домой, Тринадцатая... — прошептал голос в её голове, такой похожий на Саске, но пропитанный ядом Мадары. В ту самую секунду, когда центр тяжести потянул её в пустоту, сильные пальцы в черной коже мертвой хваткой впились в её талию. Саске рванул её назад с такой силой, что они оба рухнули на холодный бетон пирса. Мир вокруг Сакуры взорвался. Галлюцинация не отпускала — перед глазами всё еще стоял туман, шум воды заглушал мысли, а человек, прижимающий её к земле, казался ей тем самым монстром, который мучил её в Киото. — Уйди! — прохрипела она сорванным голосом, полным первобытного ужаса. Она среагировала мгновенно. Годы тренировок и адреналин ночи превратили её в сжатую пружину. Сакура резко выбросила локоть назад, попадая Саске в челюсть, а затем, перевернувшись, нанесла хлесткий удар ладонью, целясь в горло. Для неё сейчас не было напарника — был только враг. — Сакура, это я! — рыкнул Саске, блокируя её следующий удар предплечьем, но она не слышала. Её глаза, густо подведенные каялом, были безумными, зрачки расширены до предела. Какаши, мгновенно оценив ситуацию, понял: это не просто приступ. Мадара использовал звуковой триггер, «петлю», которая зациклила её мозг на одной частоте. — Саске, держи её! — крикнул Какаши. Он выхватил свой «Глок» и, направив ствол в сторону темного неба над Гудзоном, нажал на курок. Гулкий, раскатистый выстрел разорвал тишину порта. Звук был настолько резким и мощным, что он буквально прошил ментальный купол Мадары. Сакура вздрогнула всем телом, словно через неё пропустили ток. Стеклянный блеск в глазах исчез, сменившись резкой болью. Звон колокольчика оборвался на самой высокой ноте, оставив после себя лишь звон в ушах и тяжелое дыхание Саске прямо у её лица. Она замерла, её кулак остановился в паре сантиметров от виска Саске. Осознание накрыло её ледяной волной. Она увидела его напряженное лицо, след от своего удара на его скуле и перепуганных Дейдару с Темари, застывших в стороне. — Саске... — выдохнула она, и её сорванный голос надломился. — Я... я видела его. Он был здесь. Саске не отпустил её. Напротив, он прижал её к себе еще крепче, чувствуя, как её бьет крупная дрожь под черным пиджаком. — Его здесь нет, Сакура. Это был триггер, — Какаши подошел ближе, убирая пистолет. Его взгляд был предельно серьезным. — Мадара начал «Апогей». Он играет с твоим разумом, используя то, что вложил в тебя в Киото. Если бы не Саске... ты бы сейчас уже была на дне Гудзона. Сакура закрыла глаза, прижимаясь лбом к плечу Саске. Она чувствовала грубую ткань его сорочки и запах пороха после выстрела Какаши. — Он назвал меня гейшей... — прошептала она так тихо, что услышал только Саске. — Он сказал, что я почти пришла. Саске коснулся губами её виска, игнорируя присутствие команды. — Ты никуда не уйдешь, Харуно. Слышишь? Больше — никогда. Сакура все еще тяжело дышала, прижимаясь лбом к плечу Саске, когда к ним подбежал один из оперативников. В его вытянутой руке шипела и трещала рация. — Директор, — голос бойца дрожал. — На связи... прямое включение. Говорят, это по вашему делу. Сакура медленно отстранилась от Саске. Ее пальцы, все еще испачканные в бетонной пыли, перехватили устройство. Она поднесла рацию к губам, готовясь произнести стандартное «Агент Харуно на связи», но не успела. Из динамика, сквозь белый шум, прорезался голос, от которого у нее внутри все превратилось в лед. — Моя прекрасная гейша... ты действительно думала, что всё будет так просто? Сакура заклякла. Какаши и Темари замерли, мгновенно считав перемену в ее лице. Это не был триггер или галлюцинация. Это был он. Мадара. — Ты забыла одно, Сакура, — продолжал голос, и в нем слышалось ленивое, хищное превосходство. — Вы всего лишь маленькие щенки по сравнению со мной. Ты так увлечена своим спасением... Но спроси, как себя чувствует твой детектив? Сердце Сакуры пропустило удар. Она медленно подняла голову, глядя на Саске, который все еще стоял прямо перед ней. Его лицо было бледным, но спокойным, взгляд — прикованным к ней. Но тут она заметила это. Из уголка рта Саске начала медленно стекать тонкая струйка темной крови. Он не шевелился, не издавал ни звука, но его взгляд стал стекленеть, словно он уже был где-то далеко. — Спроси у Хатаке, что там? — вкрадчиво добавил Мадара. Какаши, стоявший сзади, резко шагнул к Саске. Его глаза расширились от ужаса. На белоснежной сорочке Учихи, прямо между лопаток, начало стремительно расплываться багровое пятно. Кровь пропитывала ткань с пугающей скоростью. — Когда Хатаке сделал свой выстрел в небо... я сделал свой, — голос Мадары в рации звучал почти торжественно. — Ты думала, я убью тебя тринадцатой? Нет, моя гейша. Тринадцатой будешь не ты. Тринадцатым будет мой протеже... который так сильно пошел в своего дядю и характером, и голосом. Сакура вскрикнула. Забыв о своей больной, едва отошедшей от паралича руке, она рванулась к Саске, подхватывая его под мышки, когда его колени начали подгибаться. — Саске! — в панике закричала она, и ее сорванный голос сорвался окончательно, превращаясь в хриплый молящий шепот. — Саске, смотри на меня! Учиха?! Ты слышишь меня?! Она прижала его к себе, пачкая свои ладони и черный пиджак в его горячей крови. Саске тяжело навалился на нее, его голова упала ей на плечо, прямо туда, где еще полчаса назад она искала защиты. — Сакура... — едва слышно выдохнул он, и его пальцы в черной коже слабо сжали ее предплечье. — Какаши, помоги! — крикнула она, оглядываясь на команду, которая уже бежала к ним. — Темари, медиков! Живо! Голос Мадары в рации стал ледяным, в нем прорезалось истинное, нечеловеческое высокомерие. Он наслаждался каждой секундой агонии, которая сейчас разворачивалась на бетонном пирсе. — Ну же, — вкрадчиво произнес он, и Сакура кожей почувствовала его невидимую ухмылку. — Пусть кто-нибудь из ваших «героев» попробует позвонить в скорую. Или, может быть, вызвать вертолет Бюро? Темари мгновенно сорвала с пояса телефон, а Дейдара лихорадочно защелкал тумблером на своей гарнитуре. — Связи нет! — выкрикнула Темари, глядя на пустую шкалу антенны. — Ни спутника, ни сотовой, ни закрытого канала Бюро. Мы в «мертвой зоне», Мадара заглушил всё в радиусе двух миль! Какаши, который уже разорвал белую сорочку Саске, пытаясь зажать страшную рану на спине, поднял на Сакуру полный отчаяния взгляд. Его руки были по локоть в крови Учихи. — Пуля задела легкое и, возможно, позвоночник, Сакура... — прохрипел он. — Без реанимации он не дотянет до рассвета. У нас нет связи, мы не успеем довезти его на Мустанге через пробки. Сакура прижала слабеющего Саске к себе. Его голова покоилась на её плече, и она чувствовала, как его горячая кровь пропитывает её черный пиджак, обжигая кожу сквозь тонкую ткань тактической майки. — Прямо сейчас у Саске есть считанные минуты, — голос Мадары в рации стал сухим и деловым, как у палача, зачитывающего приговор. — Но есть одно условие. Ты сама знаешь, какое. Сакура закрыла глаза, и слеза, смешанная с черным каялом, прочертила дорожку по её щеке. — Ты идешь ко мне, Сакура. Прямо сейчас. Садишься в ту черную лодку, что стоит у конца пирса. И как только ты ступишь на борт — я дам сигнал своим людям в госпитале Учих. Они снимут блокировку, и помощь придет. Я позволю его спасти. Она посмотрела на Саске. Его ресницы дрогнули, он попытался что-то сказать, но изо рта снова толкнулась кровь. Он слабо, почти неощутимо сжал её руку, словно умоляя не делать этого, не уходить к монстру. — Выбирай, моя гейша, — Мадара сделал паузу, смакуя момент. — Твоя свобода или его жизнь. Тринадцатая... время пошло. Сакура подняла голову. Её взгляд, глубокий и пугающе спокойный, встретился с глазами Какаши. Она медленно начала перекладывать тело Саске на руки Хатаке. — Сакура, нет! — выкрикнул Дейдара, делая шаг к ней. — Это ловушка, он убьет вас обоих! — У него нет времени, Дей... — прохрипела она сорванным голосом, поднимаясь на свои платформы Versace. — Позаботься о нем. Она поправила расстегнутый пиджак, хищно и бесшумно развернулась и направилась к краю пирса, где в густом тумане Гудзона покачивался черный катер без опознавательных знаков. На пирсе Морнингсайд-Хайтс хаос внезапно разрезал звук сирен и грохот винтов вертолета Бюро, разрывающий ночное небо. Блокировка Мадары рухнула. Как только черный катер с Сакурой скрылся в густом тумане Гудзона, рации Какаши и Дейдары взорвались статикой, которая мгновенно перешла в чистый голос Итачи: — Координаты получены. Медицинская группа «Зебра» на подходе. Держите его! Спустя считанные секунды на пирс вылетели две черные машины скорой помощи с эмблемами Учих. Из первой выскочил Итачи, чье лицо было бледнее обычного, а за ним — Хидан, который, несмотря на свой привычный дерзкий вид, сейчас действовал со скоростью профессионального полевого хирурга. — Где он?! — гаркнул Хидан, отталкивая Дейдару и падая на колени рядом с окровавленным Саске. — Черт возьми, Учиха, ты решил сдохнуть в такую ночь? Только попробуй! Хидан мгновенно раскрыл медицинский кейс. Его руки в перчатках, уже запятнанные кровью друга, начали вводить препараты прямо в рану, чтобы остановить внутреннее кровотечение. — Артериальное давление падает! Итачи, держи кислородную маску! — командовал Хидан, и Итачи, не колеблясь, помогал брату, пока медики разворачивали носилки. Итачи поднял голову, глядя на темную воду, где растворялся след катера. Его глаза горели холодным, убийственным огнем. Он видел на своем планшете, как сигнал маячка, вшитого в белое кимоно невесты, медленно удаляется в сторону заброшенных доков. — Она ушла с ним, — прохрипел Какаши, поднимаясь с колен. Его жилет был насквозь мокрым от крови Саске. — Она сдалась, чтобы спасти его. Итачи коротко кивнул, передавая Саске в руки реанимационной бригады. — Она думает, что это конец, — голос старшего Учихи был тихим, но тяжелым, как свинец. — Но она не знает, что мы с Хиданом привезли не только медикаменты. Хидан, закрыв кейс и вытирая лицо от крови, оскалился в сторону Гудзона: — Мы достанем ее. И когда я найду Мадару, я разобью ему голову тем самым девайсом, которым он глушил связь. Саске, уже на носилках, на мгновение открыл глаза. Его взгляд был мутным, но он слабо сжал руку брата. — Сакура... — прошептал он сорванным, едва слышным голосом. — Мы идем за ней, брат, — ответил Итачи. — Отдыхай. Теперь начинается наша часть «Апогея». Катер резал волны Гудзона, стремительно удаляясь от берега. Белоснежный шелк кимоно невесты, наброшенный Мадарой на плечи Сакуры, казался саваном, скрывающим её сломленную волю. Она стояла неподвижно, глядя на тающий в тумане силуэт пирса, где остался умирать Саске. Слезы беззвучно текли по её щекам, размывая остатки черного каяла. Мадара, стоявший у штурвала, вдруг обернулся. Его взгляд скользнул по фигуре Сакуры и остановился на маленьком, едва заметном выступе под тканью кимоно на её плече. Он хищно оскалился. Он медленно подошел к ней, и Сакура почувствовала, как от него веет холодом старых склепов Киото. Мадара протянул руку и точным, аккуратным движением нащупал крошечный передатчик Итачи, вшитый в шов. Он не стал его вырывать. Вместо этого он поднес его к губам, зная, что на другом конце провода его слышат Итачи, Хидан и, возможно, приходящий в себя Саске. — Мальчики... — голос Мадары в динамике на пирсе прозвучал издевательски ласково, — за гейшами подглядывать нехорошо. Это дурной тон, даже для Учих. Он сделал паузу, смакуя воцарившуюся в эфире тишину, прерываемую лишь шумом волн. — Но если вы так хотите... — продолжал он, и его голос вдруг стал ледяным. Мадара резко взмахнул рукой. Звонкая, жестокая пощечина обрушилась на лицо Сакуры. Удар был настолько сильным и неожиданным, что она не удержалась на ногах на мокрой палубе. — А-ах! — вскрикнула она, и её сорванный голос болезненно надломился. Сакура рухнула на колени, едва успев выставить руки, чтобы не удариться лицом о металл. Белое кимоно соскользнуло с её плеч, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода и страха. В рации на пирсе этот вскрик прозвучал как удар грома. Мадара сверху вниз посмотрел на неё, скорчившуюся у его ног. — Привыкай, Тринадцатая. Гейша должна знать свое место. И её место — там, где укажет её хозяин. На пирсе Морнингсайд-Хайтс воздух стал настолько густым от ненависти и бессилия, что казалось, его можно резать ножом. Рация продолжала транслировать каждый всхлип, каждый звук борьбы Сакуры с собственной гордостью. Шорох ткани, тяжелое падение массивных туфель на металл палубы и тихий всплеск воды — Сакура осталась в одном тонком белом шелке на пронизывающем ветру. — Теперь, когда на тебе только это кимоно... — голос Мадары в динамике стал вибрирующим, почти нежным в своем безумии. Слышно было, как его подошвы медленно скрипят по палубе, приближаясь к ней. — Я должен был сорвать этот цветок, Сакура. Никак не тот твой адвокат и уж тем более не мой племянник. Ты вела себя очень плохо... В эфире раздался резкий звук — Мадара с силой перехватил её за горло. Слышно было судорожный, прерывистый вдох Сакуры и её хрип, когда его пальцы сжались на её шее. — Слушай меня, Сакура, — его голос теперь звучал как приказ хозяина, не терпящий возражений. — На колени. Немедленно. На берегу Саске рванулся на носилках так, что Хидан едва удержал его, придавив коленом к земле, чтобы швы не разошлись окончательно. Из раны Учихи снова толкнулась кровь, заливая пальцы медиков. — Стой, Саске! — прорычал Хидан, хотя его собственные глаза налились кровью. — Ты сейчас сдохнешь, и тогда ей точно конец! В рации раздался глухой стук — Сакура подчинилась, её колени ударились о палубу. — Хорошая гейша, — удовлетворенно произнес Мадара. — Руки вперед. Послышался специфический звук разматываемого джута — грубой, жесткой веревки, предназначенной для связывания. Сакура, рыдая, протянула дрожащие руки. Она чувствовала, как ворс веревки обжигает запястья, когда Мадара начал затягивать первый узел. — Если кто-то из них сейчас попробует что-то сделать... слышите, мальчики? — Мадара обратился прямо к тем, кто слушал его на пирсе. — Пуля в спине Саске — это не просто свинец. Это «цветок», который раскроется внутри его легкого по моему сигналу. Я ведь не дурак. Одно лишнее движение ваших дронов или снайперов — и мой племянник превратится в кровавое месиво. Сакура зарыдала в голос, и этот звук, полный отчаяния и вины за то, что она не может защитить Саске иначе, кроме как этим унижением, ударил по нервам Итачи сильнее, чем любая пуля. Итачи стоял неподвижно, глядя на темную воду. Его рука, сжимавшая рукоять пистолета, замерла. Он понимал: Мадара не блефует. У них в заложниках не только Сакура, но и жизнь Саске, которая висит на цифровом детонаторе в пуле. На пирсе царила мертвая тишина, которую разрывали только хрипы Саске и издевательский голос Мадары из динамика. Хидан, чьи руки были по локоть в крови друга, внезапно замер. Его глаза сузились — он почувствовал под пальцами, глубоко в ране Учихи, едва заметную пульсацию, которая не была сердцебиением. — Твою же мать… — прошипел Хидан, оборачиваясь к Итачи. — Он не лжет. Там микродетонатор, прикрепленный к фрагменту пули. Одно нажатие кнопки на катере — и Саске разорвет изнутри. Итачи, держи фонарь, я попробую вытащить эту дрянь, но если у меня дрогнет рука… мы все взлетим на воздух. Пока на берегу Хидан начал смертельную игру со смертью, на катере Мадара продолжал свой спектакль. Он медленно затягивал жесткую веревку вокруг запястий Сакуры, поднимая узлы вверх до самых локтей, фиксируя её руки в беспомощном, унизительном состоянии. — Так, моя хорошая… — прошептал Мадара, и звук его дыхания у её уха услышали все на пирсе. — Мы проведем обряд мизуагэ. Но это будет не просто посвящение. Это будет свадебный обряд. У нас будет настоящая первая брачная ночь, Тринадцатая. Сакура зашлась в безудержном плаче. Её тело, затянутое в белый шелк кимоно, содрогалось от каждой его фразы. Она стояла на коленях, сломленная, чувствуя грубую веревку на своей коже и холодное дыхание того, кто считал её своей собственностью. — Саске… Саске, прости меня… — прохрипела она, и её сорванный голос был полон такого отчаяния, что даже Какаши отвел глаза. Мадара взял её за подбородок, заставляя смотреть на темный горизонт, где уже начинало сереть небо перед рассветом. — Не зови его. Он уже мертв, Сакура. Просто он еще об этом не знает. А ты… ты теперь принадлежишь истории клана Учиха. Моей истории. На пирсе Хидан вытер пот со лба окровавленным рукавом и взял скальпель. — Итачи, если я ошибусь… Начинаю извлечение. На пирсе ситуация достигла критической точки. Хидан, затаив дыхание, погрузил инструменты в рану, и в этот момент пальцы Саске, ледяные и липкие от крови, с нечеловеческой силой впились в предплечье хирурга. Учиха распахнул глаза — в них не было сознания, только чистая, дикая агония и инстинкт выживания. — Доставай... его... — прохрипел Саске, и изо рта снова толкнулась темная кровь. — Я выдержу... плевать на боль... доставай! Хидан оскалился, его лицо превратилось в маску безумного фанатика. — Ну держись, мученик! Итачи, свети прямо в разрез, я вижу край чипа! В этот момент рация на поясе Какаши снова ожила, транслируя звуки с катера, от которых у всех присутствующих волосы встали дыбом. Слышно было тяжелое, прерывистое дыхание Мадары и шуршание дорогого шелка. — Какая нежная кожа у такой «железной леди»... — голос Мадары в динамике звучал как ядовитый шепот. — Ты вся дрожишь, Сакура. Тебе страшно? Или ты просто предвкушаешь финал? Послышался резкий, сдавленный вскрик Сакуры. Мадара, не скрываясь, запустил руку под складки белого кимоно, собственнически сминая её талию. Звук плоти о плоть и хруст ткани были отчетливо слышны в утренней тишине Гудзона. — Нет! Не трогай меня! — закричала она, и её голос, окончательно сорванный, перешел в пугающий хрип. — Убери руки! Слышишь?! Не смей! Она извивалась, пытаясь отстраниться, но связанные до локтей руки лишали её малейшего шанса на защиту. Слышно было, как Мадара сжал пальцы сильнее, заставляя её вскрикнуть от боли и унижения. — Ты больше не принадлежишь себе, гейша, — Мадара придвинулся вплотную, и звук его поцелуя в её шею прозвучал как смертный приговор. — Ты — трофей. И сейчас мы начнем наш обряд. На пирсе Саске забился в конвульсиях, слыша крики Сакуры. Хидан, рыча от напряжения, наконец зацепил зажимом крошечный металлический предмет. — Есть! — выкрикнул Хидан, выдергивая окровавленный детонатор из плоти Саске. — Итачи, дрон! Живо! Детонатор в руках Хидана внезапно начал издавать тонкий, прерывистый писк. Красный огонек мигал всё чаще — Мадара почувствовал вмешательство. На пирсе писк детонатора в руке Хидана стал невыносимо частым, почти сливаясь в один сплошной сигнал тревоги. Мадара на катере мгновенно считал изменение статуса. Его смех, сухой и ломкий, как кости, заполнил эфир. — О-о, молодцы, мальчики... — прохрипел он в микрофон. — Спасли тело своего драгоценного наследника. Извлекли мой маленький подарок. Что ж, раз вы решили спасти его плоть, я заберу её душу прямо здесь. И вы будете не просто знать об этом. Вы будете соучастниками каждой секунды. Послышался резкий щелчок и тяжелый гул аппаратуры. Мадара выкрутил чувствительность микрофонов и громкость трансляции на максимум. Теперь на пирсе звук стал настолько объемным и живым, что казалось, катер находится не в милях от них, а прямо здесь, в воздухе над Гудзоном. Слышен был даже шорох ткани кимоно о кожу Сакуры и звук её прерывистого, сдавленного рыдания. — Нет... Мадара, нет! — вскрикнула Сакура. Её сорванный голос, усиленный динамиками, ударил по барабанным перепонкам Саске, заставляя его содрогнуться. — Тише, Тринадцатая. Гейша не должна кричать, она должна дарить наслаждение, — прошептал Мадара. На пирсе было слышно, как он с силой рванул ворот кимоно, освобождая её шею и плечи. Звук поцелуя, жадного и властного, прозвучал так отчетливо, что Саске завыл, пытаясь подняться с носилок, пока Хидан силой вдавливал его обратно, одновременно пытаясь перевязать фонтанирующую рану. — Слушай, Саске! — Мадара почти кричал в микрофон, перекрывая стоны Сакуры. — Слушай, как твоя гордая Харуно ломается под моими руками! Каждое её движение, каждый вздох теперь мой! Раздался хлесткий звук — Мадара снова ударил её, на этот раз ниже, по бедру, и Сакура вскрикнула, теряя сознание от боли и шока, но он подхватил её, не давая упасть. Слышно было, как он грубо втягивает носом запах её волос. — Она пахнет тобой, племянник. Но через час от тебя не останется даже воспоминания в её глазах. Сакура начала молить, её хриплый шепот был едва различим за шумом волн: — Саске... прости... я не могу... он... Мадара запустил руку глубже, сминая шелк и плоть, и звук этого контакта, усиленный до предела, заставил Итачи в ярости выхватить винтовку у Какаши. — Я вырву ему сердце... — прорычал Итачи, наводя оптику на едва заметный огонек катера в тумане. — Хидан, скажи, что Саске стабилен, и я разнесу этот чертов катер к чертям! На катере воцарилась пугающая интимность, которую Мадара намеренно выкрутил на максимум, заставляя весь берег стать невольными свидетелями его безумия. Звук плеска волн о борта смешивался с его тяжелым, возбужденным дыханием и тихим, захлебывающимся плачем Сакуры. — Пожалуйста... Мадара... — прохрипела она, и её сорванный голос дрожал от невыносимого ужаса. — Не делай этого... Ты ведь был мне как отец... Ты мой отчим, это... это неправильно! Это против всего человеческого! На пирсе Какаши замер, его рука с рацией дрогнула. Итачи, прильнувший к оптическому прицелу, на мгновение задержал дыхание. Откровение о связи Сакуры и Мадары ударило по ним сильнее, чем физическая боль. Мадара издал короткий, сухой смешок, который в динамиках прозвучал как скрежет металла. Он придвинулся к ней вплотную, и слышно было, как шорох его одежды сливается с шелком её кимоно. — Неправильно? — его голос стал томным, тягучим, пропитанным темной страстью. — Неправильно было вывозить тебя из Киото, моя прекрасная гейша. Неправильно было позволить тебе забыть, для чего ты была создана. А теперь... делай свою работу! Он резко, по-хозяйски, запустил руку под подол белоснежного кимоно. Сакура вскрикнула, её связанные до локтей руки беспомощно дернулись, пытаясь закрыться, но узел джута лишь сильнее врезался в кожу. — Ты — драгоценный цвет, Сакура, — шептал он ей прямо в губы, и на пирсе слышали каждое его слово. — Ты рождена носить шелк и атлас, а не эти убогие костюмы Бюро. Посмотри на себя... длинные волосы, заплаканные глаза, это кимоно... Эти изгибы тела... Раздался сочный, тяжелый звук — Мадара с силой сжал её ягодицу, вминая шелк в плоть. — Нет! Убери руку! — зарыдала Сакура, извиваясь в его хватке. — Мадара, остановись! Это... это мерзко! Это неправильно! — Для тебя это «правильно», Тринадцатая, — Мадара прижал её к борту катера, и слышно было, как скрипнул металл под весом их тел. — Ты вернулась к истокам. Ты снова та маленькая кукла, которую я воспитывал в тени храмов. И сегодня ты отдашь мне всё, что так долго берегла для этого щенка Саске. На берегу Саске, услышав её крик, издал утробный звук, похожий на рык раненого зверя. Кровь из его раны залила носилки, но он, игнорируя дикую боль в легком, схватил Итачи за штанину. — Итачи... — прохрипел он, выплевывая кровь. — Стреляй в бензобак... Взорви нас всех... только не дай ему... На катере, среди безумия и унижения, Сакура вдруг замерла. Крик отчаяния на её лице сменился чем-то другим — холодной, смертоносной решимостью, которую Мадара в своём ослеплении страстью не заметил. Он слишком привык к тому, что она — сломленная кукла, Тринадцатая гейша из Киото. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде, густо подведенном каялом, промелькнула искра Директора Бюро Харуно. Сорванный голос Сакуры прозвучал на удивление чётко, усиленный динамиками на пирсе. — Ты воспитывал меня в тени храмов, Мадара, — прохрипела она, и её связанные до локтей руки напряглись, когда она резко подалась вперёд. — Но ты забыл, чему ещё учат в Бюро. Сакура не могла ударить его руками. Вместо этого она собрала все силы и, резко выбросив голову вперёд, с сокрушительной силой ударила Мадару лбом прямо в переносицу. Раздался хруст кости, отчетливо слышный в динамиках на берегу. Мадара взвыл от неожиданности и дикой боли, его руки непроизвольно разжались, отпуская её талию. Кровь брызнула из его разбитого носа на белоснежный шелк её свадебного кимоно. Он отшатнулся к борту, хватаясь за лицо, ошеломленный её дерзостью. Сакура, не теряя ни секунды, развернулась к штормовому Гудзону. Белое кимоно затрепетало на ветру, как разорванный парус. Перед тем, как сделать последний шаг, она бросила взгляд назад, в сторону едва заметных огоньков пирса. — Итачи... Хидан... Какаши... — её голос сорвался, превращаясь в тихий, любящий шепот, который, казалось, прозвучал прямо в ушах её друзей на берегу. — Простите меня... Я люблю вас. Саске... живи. Она закрыла глаза и, хищно изогнувшись, прыгнула в бурлящую черную воду Гудзона. Белоснежное кимоно поглотила пучина. На пирсе воцарилась гробовая тишина, страшнее любого крика. Саске, услышав её последние слова, замер на носилках. Его глаза были широко распахнуты, но в них больше не было жизни. Из его груди вырвался глухой, захлебывающийся звук, и мониторы реанимационной бригады издали длинный, непрерывный сигнал. Итачи, прильнувший к оптике, увидел только всплеск воды. Его палец замер на спусковом крючке. — Нет! Сакура! — закричал Какаши, срывая голос и бессильно падая на колени перед темной бездной реки. Дейдара и Темари замерли в шоке, глядя на пустой горизонт. Связь с катером оборвалась. Мир для команды Бюро в эту минуту рухнул. Под ледяной гладью Гудзона время остановилось. Сакура медленно погружалась в бездонную черноту. Белоснежный шелк свадебного кимоно, наброшенный Мадарой, расплывался вокруг её тела, словно лепестки гигантской, смертельно раненой кувшинки. Тонкие путы джута на запястьях больше не казались грубыми — они стали частью этого тягучего, замораживающего сна. Она закрыла глаза. Глухой рокот мотора катера над головой, крики Мадары, ярость Итачи — всё это осталось там, в мире живых. Здесь, в царстве теней, царил абсолютный, первобытный покой. Ледяная вода обнимала её, принимая в свои объятия Тринадцатую гейшу, которая так и не стала женой дьявола. Её длинные розовые волосы шлейфом тянулись за ней, смешиваясь с мутью реки. Сакура больше не боролась. Чувство вины и страха отступило, уступая место звенящей пустоте. ТЕЛО СТАЛО НЕВЕСОМЫМ, ЛЕГКИМ, словно она наконец освободилась от земных оков. Последний пузырек воздуха покинул её губы, унося с собой имя Саске. В голове набатом бил колокольчик, но теперь его звон был ласковым, призывающим к вечному сну. Сакура Харуно тонула, принимая свою судьбу. На пирсе Морнингсайд-Гайтс разыгрывалась трагедия другого рода. Мониторы реанимационной бригады издали длинный, непрерывный сигнал. Линия жизни на экране выпрямилась. — Сердце остановилось! — выкрикнул медик. Хидан, чье лицо было залито кровью Саске и собственной яростью, оттолкнул врача. — Не смей умирать, Учиха! Не смей, слышишь?! — взревел он. Хидан схватил шприц с прямой иглой, наполненный чистым «Черным адреналином», и, не колеблясь, с силой вогнал его прямо сквозь грудную клетку в неподвижное сердце Саске. — Живи! Живи, тварь! — Хидан начал проводить жесткий, ритмичный массаж сердца, вдавливая грудину Саске с хрустом ребер. — Джашин, забери мою душу, если надо, но верни его! Он не может уйти за ней! Саске лежал неподвижно. Адреналин бурлил в его жилах, но сердце отказывалось биться. Он умирал, ведомый любовью к Сакуре в ту же темную бездну, куда ушла она. Итачи на другом конце пирса видел только всплеск воды. Безумие Мадары, крики Сакуры, её прыжок — всё это заставило его застыть на долю секунды. Но когда он услышал непрерывный сигнал монитора брата, его мир раскололся. — Сдохни... — прошептал Итачи. Он не просто нажал на курок. Он обрушил на катер всю ярость клана Учиха. Снайперская пуля пробила обшивку катера в районе бензобака. В ту же секунду Итачи активировал дроны-камикадзе, которые Какаши держал в резерве. Гулкий, раскатистый взрыв разорвал утреннюю тишину над Гудзоном. Чёрный катер Мадары превратился в гигантский огненный шар. Пламя взметнулось к небу, освещая туман кроваво-красным светом. Обломки судна разлетелись в радиусе сотни метров. Мадара, ошеломленный ударом Сакуры, не успел среагировать. Огонь поглотил его вместе с его безумными мечтами. Но Итачи не смотрел на взрыв. Отбросив винтовку, он, не снимая тактической экипировки, рванулся к краю пирса. — Итачи, нет! Там ледяная вода! — закричал Какаши, но старший Учиха не слушал. Он прыгнул в Гудзон, туда, где только что исчезло белое кимоно Сакуры. Холод обжег его тело, но он игнорировал его, погружаясь в черноту, отчаянно надеясь найти в этом водном аду ту, кто стала душой их семьи. На пирсе Морнингсайд-Хайтс время застыло в ледяной крошке рассветного тумана. Взрыв катера Мадары на мгновение превратил ночь в день, но для команды Бюро этот свет был погребальным костром. Каждый из них в эту секунду переживал собственный ад. Хидан: Ярость и расплата Хидан, чьи руки по локоть были в крови Саске, работал как заведенный механизм. Его лицо, обычно искаженное дерзкой ухмылкой, превратилось в маску из запекшейся крови и пота. Он, бывший любовник Сакуры, человек, который когда-то делил с ней постель и опасные миссии, теперь вырывал из лап смерти того, ради кого она только что шагнула в бездну. > «Только не вздумай сдохнуть, Учиха!» — рычал он про себя, наваливаясь всем весом на грудную клетку Саске. — «Она не для того прыгнула в этот ледяной ад, чтобы ты тут ласты склеил! Слышишь, придурок?! Живи!» > Хидан чувствовал дикую, жгучую ревность, смешанную с глубоким уважением. Он знал Сакуру как никто другой, и этот её прыжок — её последняя «жертва ферзя» — разбивал ему сердце. Он вкалывал адреналин не просто напарнику, он спасал единственный смысл жизни женщины, которую всё еще, вопреки всему, считал своей. Темари, всегда собранная и суровая, стояла у самого края пирса, сжимая в руках рацию так сильно, что пластик хрустел. Когда Сакура произнесла «Я люблю вас», Темари впервые в жизни почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она видела, как белое кимоно исчезло в черной воде, и этот образ выжегся на её сетчатке. Она, боевой офицер, привыкшая к потерям, сейчас ощущала себя маленькой девочкой, потерявшей сестру. Её глаза были сухими — слезы замерзли внутри, превратившись в острые иглы ярости. Дейдара смотрел на пылающие обломки катера с тихим ужасом. Он всегда любил эффектные финалы, но не такой. Не финал Сакуры. Он помнил её смех в офисе Бюро, её строгие выговоры за его взрывной характер... И видеть, как она уходит на дно в этом проклятом кимоно, было выше его сил. Он сорвал с себя тактическую гарнитуру и швырнул её в воду. — Это не искусство, черт возьми... это грёбаная катастрофа, — прошептал он, и его голос дрогнул. Шикамару, который слушал всё через закрытый канал в штабе, сидел перед мониторами, закрыв лицо руками. Его гениальный мозг, способный просчитать тысячи ходов, сейчас выдавал только одну ошибку: «Нулевой шанс на выживание в ледяной воде при связанном локтевом суставе». Он чувствовал себя предателем. Это он отправил её туда. Это он не просчитал детонатор Мадары. Каждая секунда молчания в эфире после её прыжка была для него пыткой. Он не плакал, но его пальцы на клавиатуре дрожали так, что он не мог набрать ни одной команды. На пирсе Морнингсайд-Хайтс время превратилось в густой, липкий кошмар. Вспышка от взрыва катера все еще стояла перед глазами, а ледяная вода Гудзона уже сомкнулась над Итачи. Это финал, пропитанный солью Гудзона и пеплом несбывшихся надежд. Здесь нет чудес — только холодная физика воды и беспощадная биология смерти. Пирс: Последний вздох На пирсе Морнингсайд-Хайтс кривая на мониторе Саске окончательно выровнялась в бесконечную, звенящую горизонталь. Хидан, чей лоб был залит потом, замер. Его руки, нажимавшие на грудную клетку Учихи, бессильно соскользнули. — Нет... — прошептал Хидан, глядя на застывшие, остекленевшие глаза Саске. — Слышишь, придурок? Ты не можешь... Она же прыгнула ради тебя! Но Саске больше не слышал. Адреналин не справился с разорванным легким и вытекшей кровью. Его пальцы, секунду назад царапавшие бетон в сторону реки, расслабились. Последний выдох Учихи улетел в туман коротким облачком пара. Саске умер, так и не узнав, вынырнет ли она. Карин упала на колени рядом с носилками, сорвав очки. Её крик, полный первобытной боли, утонул в грохоте вертолета. Темари отвернулась, закрыв лицо дрожащими руками. Стальная леди Бюро сломалась. Вода: Чёрная кувшинка В это время Итачи рвал мышцы, пытаясь доплыть до места всплеска. Но течение Гудзона в четыре утра было слишком коварным. Огромное белое кимоно Сакуры, напитавшись водой, сработало как якорь. Итачи нырнул. Один раз, второй... В мутной, ледяной воде он видел только размытые тени. Он тянулся рукой к призрачному розовому пятну, которое медленно опускалось всё глубже. Пальцы Итачи коснулись края шелка — скользкого, холодного. Но в этот момент сильный поток от винтов взорвавшегося катера Мадары отбросил его назад. Когда он вынырнул, жадно хватая ртом воздух, на поверхности не осталось ничего. Только черная рябь и догорающие обломки. — Сакура! — закричал Итачи, и этот крик, полный отчаяния идеального солдата, разорвал тишину. Он нырял снова и снова, пока легкие не начали разрываться, а мышцы не сковало судорогой. Темари, прыгнувшая следом, схватила его за плечо, силой вытаскивая на поверхность. — Итачи, хватит! Её нет! — кричала она сквозь слезы. — Она ушла! Течение слишком сильное! Когда их вытащили на пирс, там царило безмолвие кладбища. Итачи, шатаясь, подошел к носилкам брата. Он увидел накрытое простыней тело и застывшую руку Саске, свисающую к земле. Рядом лежали мокрые, брошенные Сакурой туфли на огромной платформе — всё, что от неё осталось. Мадара был уничтожен взрывом, но он победил. Он забрал их обоих. Какаши стоял у края пирса, глядя на темную воду, которая навсегда поглотила его лучшую ученицу. Он медленно снял маску, обнажая шрам и лицо, постаревшее на десять лет за одну ночь. — Они вместе... — тихо произнес Хидан, вытирая окровавленные руки о штаны. — Там, где Мадара их больше не достанет. Над Гудзоном занимался серый, холодный рассвет. Город просыпался, не зная, что в эту ночь двое людей, державших на своих плечах его безопасность, растворились в вечности: один — в багровой крови на бетоне, другая — в белом шелке под толщей воды. Серый рассвет над Гудзоном не принес облегчения. Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, а мелкий, колючий дождь смешивался с речной солью на лицах тех, кто остался на пирсе. Команда Бюро напоминала тени самих себя. Гул генераторов поисковых катеров береговой охраны был единственным звуком, разрывавшим тишину. Водолазы уходили под воду один за другим, исчезая в черной маслянистой бездне, которая забрала Директора Харуно. Ожидание на краю Итачи сидел на мокром бетоне, набросив на плечи термоодеяло, но его взгляд был прикован к пузырькам воздуха на поверхности воды. Рядом, под тентом, стояли носилки с телом Саске. Его лицо уже накрыли белой простыней, но Итачи не отходил ни на шаг, охраняя последний покой брата. Хидан курил одну сигарету за другой, его руки всё еще были покрыты засохшей кровью Учихи. Он не смотрел на воду. Он смотрел в пустоту, проклиная Джашина, Мадару и весь этот проклятый мир, который позволил Сакуре уйти так красиво и так страшно. Темари и Какаши стояли у самого края. Когда над водой показался сигнальный буй, на пирсе воцарилась такая тишина, что было слышно, как капли дождя бьются о металл. — Поднимаем! — раздался хриплый голос из рации водолазов. Последнее возвращение Лебедка медленно заскрипела. Сначала из воды показались клочья белого шелка, раздутые течением, как крылья подбитой птицы. Затем — тонкая рука, всё еще сохранившая синие следы от узлов Мадары. Водолазы бережно подняли тело Сакуры на платформу. Она выглядела пугающе спокойной. Ледяная вода смыла с её лица кровь и копоть, оставив лишь мраморную бледность. Розовые волосы, намокшие и тяжелые, облепили её плечи, словно морские лилии. Белое кимоно невесты, разорванное и грязное, всё еще держалось на её теле — последняя метка её добровольного плена. Когда носилки с Сакурой поставили на пирс, Какаши первым подошел к ней. Он медленно опустился на колени и закрыл ей глаза, которые всё еще хранили отблеск того последнего, решительного прыжка. Вместе в вечности По распоряжению Итачи, медики не стали увозить их по отдельности. В большой реанимационной машине, ставшей для них временным склепом, Саске и Сакуру положили рядом. Итачи сам откинул край простыни с лица брата. Сакура лежала справа. Её холодная ладонь, теперь свободная от пут, была вложена в неподвижную руку Саске. В этом жесте не было жизни, но была высшая справедливость. Саске умер, пытаясь дотянуться до неё, и теперь, в тишине закрытого фургона, они наконец были вместе. — Ты просила его жить, Сакура... — прошептал Итачи, глядя на них двоих. — Но он не смог дышать без тебя. Хидан бросил последний взгляд внутрь машины перед тем, как двери захлопнулись. Белое кимоно Сакуры и багровая рубашка Саске сливались в один жуткий, но величественный контраст. — Конец Апогея, — хрипло произнес Какаши, надевая маску. — Увозите их. В поместье Учих. Они заслужили тишину. Машина медленно тронулась с пирса, увозя в утренний туман историю о гейше и её детективе, которые предпочли бездну жизни друг без друга. Серые сумерки над Гудзоном сменились утренним туманом, когда две машины ритуальной службы Бюро свернули на частную дорогу, ведущую к поместью Учих в пригороде Нью-Йорка. Весь этот путь, от пирса до ворот особняка, Итачи ехал в головной машине, не сводя глаз с двух закрытых носилок в зеркало заднего вида. Сад разбитых зеркал В глубине поместья, там, где старый пруд отражал небо, высились столетние сакуры. В это утро они стояли немыми свидетелями. Команда Бюро — те немногие, кто пережил ночь «Апогея» — собралась у свежевырытой могилы. Одной на двоих. Это было единственное условие Итачи. Дейдара и Темари стояли чуть поодаль, молчаливые и опустошенные. Темари сжимала в руках намокшую заколку Сакуры, найденную на пирсе. Какаши, постаревший на десять лет за одну ночь, стоял у самого края, глядя на то, как Хидан и Итачи бережно опускают тяжелый дубовый гроб в темную землю. Внутри они лежали так, как ушли: Саске в багровой рубашке, Сакура в разорванном белом кимоно. Их руки были сплетены в вечном, неразрывном замке. Хидан, чьи руки всё еще хранили следы крови Учихи, первым бросил горсть земли. Стук комьев о крышку гроба прозвучал как смертный приговор их общей юности. Он не молился — он проклинал богов, допустивших этот финал. Последнее слово Учихи Итачи шагнул вперед. Ветер шевелил его длинные черные волосы, а в глазах застыла ледяная пустыня. Он посмотрел на команду, на старый особняк, в котором они выросли, и на свежую могилу. — В ту ночь, когда Сакура пришла в наш дом, она принесла свет, который мы, Учихи, давно забыли, — голос Итачи был тихим, но его слышал каждый. — Она полюбила тьму моего брата сильнее, чем саму жизнь. И Саске... он задохнулся без её света. Мадара хотел сделать из них символ своей власти, но они стали символом чего-то гораздо более страшного и прекрасного. Они выбрали бездну, но вместе. Итачи сделал паузу, глядя на то, как лепестки сакуры, подхваченные ветром, медленно опускаются на свежую землю. — Мы, выжившие, понесем эту память дальше. Мадара мертв, его сеть уничтожена, но цена, которую мы заплатили, — это наши души. Пусть земля будет им пухом. Спите спокойно, Детектив и его Гейша. Апогей завершен. Когда Итачи закончил, над садом воцарилась тишина. Какаши медленно снял маску и провел рукой по усталому лицу. Дейдара, всхлипнув, уткнулся в плечо Темари. Только Хидан продолжал стоять неподвижно, глядя на то, как земля поглощает последние следы их общей истории. Прошло чуть больше года с той страшной ночи на Гудзоне. Шумный Нью-Йорк давно переварил новости о «террористическом акте» в порту, а Бюро медленно восстанавливалось под руководством Какаши. Но внутри штаба всё еще витал призрак розовых волос и тяжелого взгляда Учихи. Какаши сидел в бывшем кабинете Сакуры. Здесь всё осталось нетронутым: стопки отчетов, запах дорогого парфюма с нотками вишни и пустая чашка из-под крепкого эспрессо. Он разбирал личный сейф «Директора Харуно», который Итачи передал ему только сегодня. Среди оперативных сводок и зашифрованных кодов Какаши наткнулся на конверт из плотной черной бумаги. На нем не было печатей Бюро. Только каллиграфическая надпись на японском, сделанная рукой Сакуры: «Саске. На случай, если тишина станет вечной». Какаши долго смотрел на конверт. Его пальцы дрожали, когда он аккуратно вскрыл его тонким ножом для писем. Внутри лежал лист белоснежной рисовой бумаги, исписанный торопливым, но решительным почерком. «Саске, Если ты читаешь это, значит, "Апогей" наступил, и я не смогла вернуться из тени Киото. Мадара всегда говорил, что гейша — это иллюзия, созданная для того, чтобы скрывать правду. Но моя правда всегда была в тебе. Прости меня за то, что я выбрала этот путь. Прости за то, что надела это белое кимоно, зная, что оно станет моим саваном. Я делала это не для Бюро и не для Итачи. Я делала это, чтобы ты мог дышать. Твоя жизнь стоила десяти моих, потому что в тебе — сила нашего клана, а во мне — только осколки того, что Мадара пытался сломать. Не ищи меня в водах Гудзона. Ищи меня в лепестках сакуры, которые будут опадать в нашем саду. Помнишь ту ночь в "Инферно", когда ты сказал, что я пахну свободой? Это была не свобода, Саске. Это была любовь, которую я так и не решилась произнести вслух, боясь, что она сделает нас уязвимыми. Живи за двоих. Пусть твой детективный отдел процветает, пусть Хидан бесит тебя своими шутками, а Итачи присматривает за твоей спиной. Стань тем, кем Мадара никогда не сможет стать — человеком, который умеет чувствовать. Я буду ждать тебя там, где нет долга, нет кланов и нет крови. Там, где мы просто Саске и Сакура. Навсегда твоя». Какаши медленно опустил письмо на стол. В кабинете было тихо, только за окном шумел дождь. Он посмотрел на фотографию команды, стоявшую на полке: Сакура в строгом костюме и Саске, едва заметно приобнимающий её за плечи. — Ты ошиблась только в одном, Сакура, — прошептал Какаши, закрывая лицо рукой. — Он не смог жить за двоих. Он ушел следом за тобой в ту же секунду. Хатаке сложил письмо обратно в конверт. Он знал, что сожжет его сегодня вечером в саду поместья Учих, над их общей могилой. Пусть эти слова наконец дойдут до адресата там, где тишина действительно стала вечной. «Там, где темные воды встречаются с небом, больше нет лжи, нет Бюро и нет кланов. Только двое сломленных людей, которые наконец обрели покой».