Тёмные воды

Прошло еще несколько минут томительного ожидания, когда Акеми Такеда внезапно отложила карты. К ней подошел высокий мужчина в строгом сером костюме — не из охраны казино, судя по выправке, а кто-то из личного окружения. Он что-то шепнул ей на ухо, и девушка, заметно побледнев, поднялась и последовала за ним в сторону закрытых VIP-залов, скрытых за тяжелыми бархатными портьерами. Сакура, не теряя самообладания, лениво приподняла бровь, изображая праздное любопытство светской львицы. — О, а куда это направилась юная наследница Такеда? — полушепотом, с легким смешком, спросила она, обращаясь к сенатору. — Неужели там раздают что-то поинтереснее, чем наши с вами фул-хаусы? Мне тоже стало ужасно любопытно. Сенатор Уилсон, уже порядком захмелевший от близости Сакуры и алкоголя, довольно осклабился. — Там закрытая галерея, дорогая. Только для избранных. Но для вас... для вас я открою любые двери в этом здании. Идемте, я провожу вас, посмотрите на настоящие ставки. Он по-хозяйски прижал её к себе за талию, направляя вслед за Акеми. Сакура, проходя мимо Темари, едва заметно кивнула и сделала короткий жест пальцами по атласу платья — «всё под контролем, работаем по цели». В наушниках в этот момент наступила пугающая, мертвая тишина. Саске перестал рычать. Это был плохой знак — фаза «контролируемой ярости» перешла в фазу «тихого охотника». — Они заходят в слепую зону, — ледяным тоном произнес Итачи. — Камеры в галерее отключены. Саске, я тебя не держу. Иди через вентиляцию сектора «Б». — Я уже там, — коротко отозвался Саске, и в эфире послышался глухой звук прыжка и шорох металла. Какаши и Хидан синхронно двинулись следом, сохраняя дистанцию. — Директор, — прошептал Какаши, — сенатор ведет вас прямо в ловушку. У входа в галерею двое «серых». Это люди не министра, это наемники Киото. Будьте готовы. Сакура чувствовала ладонь сенатора на своей талии и то, как атлас платья натянулся на бедре. Внутри неё всё звенело от предвкушения — она знала, что за этими портьерами её ждет либо 12-я жертва, либо сам Мадара. Она слегка коснулась чокера на шее, проверяя микрофон, и ответила так тихо, что сенатор принял это за нежный вздох: — Пусть ведут. Отелло уже в здании, пора заканчивать этот спектакль. Тяжелые бархатные портьеры сомкнулись за их спинами, отсекая шум казино. Они оказались в длинной, полутемной галерее, освещенной лишь тусклыми настенными бра. Акеми Такеда и её спутник словно растворились в тенях — впереди была лишь пустая анфилада залов. — Где же наша юная леди? — прошептала Сакура, чувствуя, как рука сенатора на её талии сжимается до боли. Уилсон не ответил. Почувствовав, что они одни, он резко развернул её к себе, прижимая спиной к холодной мраморной колонне. Его лицо, искаженное грубой страстью, оказалось слишком близко. Сакура приготовилась нанести удар в кадык, но сенатор действовал быстрее, чем положено пьяному политику. Он грубо впился поцелуем в её губы, перекрывая дыхание. В ту же секунду Сакура почувствовала на языке странный, едва уловимый горько-сладкий привкус — смесь миндаля и чего-то металлического. — Паралитик... — мелькнула ледяная мысль. Мадара не стал тратить время на иглы, он использовал «полезного идиота» как живой шприц. Яд был нанесен на губы сенатора. Мир вокруг начал медленно терять резкость. Кончики пальцев в черных перчатках онемели, а ноги в туфлях Versace стали подозрительно тяжелыми. Атлас корсета начал давить на грудь, мешая сделать вдох. — Сакура! Ответь! — в наушнике раздался сдавленный крик Саске, который, судя по звуку, уже проламывал обшивку вентиляции прямо над ними. — Твой пульс падает! Харуно! Сенатор отстранился, его глаза лихорадочно блестели. Он не выглядел пьяным — он выглядел фанатиком, выполнившим священный долг. — Он сказал, что ты будешь сопротивляться, — прохрипел Уилсон, придерживая обмякающее тело Сакуры за плечи. — Но он также сказал, что тринадцатая гейша всегда знает свое место. Сакура попыталась поднять руку, чтобы достать «Derringer» с бедра, но мышцы отказались повиноваться. Она медленно сползала по колонне, чувствуя, как черный атлас платья шуршит о мрамор. Зрение сузилось до крошечной точки, в которой она увидела, как из тени в конце зала выходит высокая фигура в традиционном мужском хаори. — Директор в отключке! Режим «Кровавая баня»! — заорал Хидан в эфире, выхватывая оружие. — Учиха, если ты сейчас не спрыгнешь, я пристрелю этого борова сам! В этот момент потолочная панель над сенатором с грохотом вылетела, и черная тень Саске рухнула вниз, прямо в эпицентр ловушки. Гулкий хруст кости разрезал тишину галереи прежде, чем сенатор успел издать хоть звук. Саске не просто ударил — он действовал с холодной, хирургической яростью, ломая руку Уилсона так, будто это была сухая ветка. Сенатор взвыл, оседая на мрамор, но Саске уже не смотрел на него. Он подхватил Сакуру за мгновение до того, как она коснулась пола. Тяжелый черный атлас её платья зашуршал, когда он прижал её к своей груди, обтянутой тактическим жилетом. Его сердце колотилось как сумасшедшее, отдаваясь вибрацией в её спине. — Сакура! Смотри на меня! — прорычал он, придерживая её голову ладонью. Она чувствовала его запах — порох, металл и тот самый терпкий парфюм. Глаза были широко открыты, но тело превратилось в неподвижный свинец. Только губы, еще хранившие горький привкус яда, едва заметно дрогнули. — Саске... — её голос был тихим, лишенным привычной командной стали. — Ноги... я не чувствую ног. Он... он был лишь переносчиком. В этот момент из глубины зала вылетел Какаши, его маска была в пыли, а взгляд метался по теням. За ним вбежал Хидан, на ходу перезаряжая пистолет. — Проклятье! — Какаши резко остановился, прижимая пальцы к наушнику. — Акеми выкрали. Её утащили через технический лифт в конце коридора. Мадары здесь нет. Это была гребаная постановка, зеркальный зал! Он обернулся к Саске, и его единственный глаз потемнел от осознания катастрофы. — Мы провалились, — отчеканил Какаши. — Сенатор был отвлекающим маневром. Пока мы следили за тем, как он лапает Сакуру, Мадара забрал 12-ю жертву у нас из-под носа. Хидан со злостью пнул стонущего сенатора по ребрам. — Сука! Этот боров даже не знал, на кого работает! Мадара просто использовал его похоть, чтобы отравить Директора. Учиха, уноси её отсюда! Уилсон сейчас начнет орать о покушении, сюда стянется вся охрана казино. Саске еще крепче прижал Сакуру к себе. Его взгляд, устремленный в темноту, куда утащили девушку, был полон такой тьмы, что даже Хидан поежился. — Он не просто забрал Акеми, — прошептала Сакура, стараясь сфокусировать взгляд на лице Саске. — Он показал, что я... беспомощна в этом платье. Он издевается, Саске. Саске прижался своим лбом к её лбу, игнорируя крики в рации. — Ты не беспомощна. Ты жива. Итачи, готовь машину у черного выхода! Мы уходим. Если Мадара думает, что он победил, разыграв карту с ядом, он забыл, что я не остановлюсь, пока не выжгу всё это здание до фундамента. Машина Саске летела по ночному шоссе, разрезая фарами густую тьму. В салоне пахло кожей, оружейной смазкой и тем самым горьким миндалем, который все еще жег губы Сакуры. Сакура лежала на заднем сиденье, ее голову бережно придерживал Саске, который сидел рядом, не выпуская ее руки из своей. Тяжелый черный атлас платья смялся, а высокий разрез обнажал ногу, лишенную всякой чувствительности. Она была похожа на сломанную фарфоровую куклу, и эта неподвижность сводила ее с ума. — Этот... состав... — прошептала она, с трудом ворочая языком. — Паралитик. Отпустит сам через три-четыре часа. Но Господи... как же это меня бесит. В машине стояла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая только шорохом шин и прерывистым дыханием Сакуры. Динамики в салоне то и дело оживали — команда не могла успокоиться. — Директор? Сакура, ты как? — голос Шикамару звучал непривычно севшим. — Мы отходим, но хвоста вроде нет. Как самочувствие? Сакура сделала над собой невероятное усилие. Каждое слово давалось ей так, будто она ворочала во рту камни, паралич сковывал челюсть, но она обязана была это сказать. — Всем... — она запнулась, судорожно втянув воздух. — Всем... немедленно... по домам. Будьте... предельно... осторожны. Миссия... официально... провалена. Она замолчала на секунду, и в эфире послышался чей-то тяжелый вздох — кажется, Темари. — Простите... команда, — выдохнула Сакура, и в этом тихом извинении было столько боли и уязвленной гордости, что Хидан даже забыл съязвить. — Да брось ты, Харуно, — буркнул он в микрофон. — Мы еще отыграемся. Учиха, вези её в тепло. В квартире Саске Квартира Учихи встретила их холодным минимализмом: сталь, стекло и панорамные окна с видом на ночной город. Саске нес её на руках так бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Он аккуратно опустил её на огромный кожаный диван в гостиной. Черный атлас платья безжизненно растекся по дивану. Сакура лежала на спине, глядя в потолок, и это ощущение собственной беспомощности бесило её больше, чем сам яд. — Саске... — позвала она, и её голос в тишине квартиры прозвучал чуть четче. — Сделай... кое-что. Согни мне... одну ногу в колене. Правую. Ту, что... в разрезе. Саске замер, глядя на неё. — Зачем? — Не хочу... лежать как труп в морге, — горько усмехнулась она одними уголками губ. — Хочу чувствовать... хоть какой-то изгиб. Пожалуйста. Саске молча опустился на колено перед диваном. Его движения были лишены привычной резкости. Он осторожно обхватил её ногу чуть выше щиколотки, там, где заканчивался разрез платья. Его ладони были обжигающе горячими на её онемевшей коже. Медленно, дюйм за дюймом, он начал сгибать её ногу в колене. Из-за паралича она не чувствовала веса собственной конечности, но она чувствовала его. Его сильные пальцы, уверенно придерживающие её бедро, его близость, его тяжелый, прикованный к ней взгляд. Сакура почувствовала, как по телу прошла странная, неуместная волна тепла. Сердце внезапно пустилось в галоп, ударяя в ребра, дыхание стало частым и прерывистым. Она закрыла глаза, проклиная собственную физиологию. > «Серьезно, Харуно? Твоё тело решило возбудиться прямо сейчас, когда ты не можешь даже почесать нос, а 12-я жертва у Мадары? Иронично... и чертовски злит». > Саске не убирал рук. Он продолжал держать её за колено, и его большой палец медленно, почти неосознанно, погладил нежную кожу на внутренней стороне её бедра, выше края чулка. — Твой пульс участился, — негромко заметил он, поднимая на неё взгляд. Его глаза потемнели, становясь почти черными. — Тебе страшно, Сакура? Или этот паралитик действует на тебя не так, как должен? Итачи, стоявший у окна и наблюдавший за панорамой ночного города, деликатно кашлянул. Он перевел взгляд с застывшей позы Саске на прикрытые глаза Сакуры и понимающе кивнул самому себе. — Я буду в кабинете, — негромко произнес он, направляясь к двери. — Нужно проверить шифрование каналов связи с Шикамару. До утра нас вряд ли побеспокоят. Саске, присмотри за ней. Дверь кабинета бесшумно закрылась, оставляя их вдвоем в огромной, погруженной в полумрак гостиной. Тишина стала звенящей, нарушаемой только тихим, частым дыханием Сакуры. Саске не шелохнулся. Он продолжал стоять на одном колене перед диваном, его горячие ладони все еще сжимали согнутое колено Сакуры, сминая тяжелый черный атлас платья. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах, обычно холодных и непроницаемых, сейчас полыхал опасный, темный огонь. Он медленно опустил ее ногу на диван, но не отстранился. Напротив, он подался вперед, нависая над ней, блокируя своим телом свет от панорамного окна. — Ты злишься, Харуно? — его голос прозвучал низко, почти шепотом, вибрируя от сдерживаемого напряжения. — Я чувствую, как колотится твое сердце. Это не просто злость. И не страх. Он протянул руку и осторожно коснулся пальцами ее щеки, очерчивая контур лица. Кожа была прохладной из-за действия паралитика, но под его прикосновением она словно начала согреваться. Сакура не могла пошевелиться, она могла только смотреть на него. Ее зрачки расширились, поглощая радужку, а каял делал взгляд еще более бездонным. Она злилась на себя за эту предательскую реакцию тела, но поделать ничего не могла. Саске медленно наклонился ниже. Его дыхание, горячее и прерывистое, коснулось ее обнаженного плеча, заставляя кожу покрыться мурашками. Он замер в миллиметре от ее шеи, там, где тугой черный атласный чокер плотно облегал горло. — Давай проверим, Харуно... — прошептал он ей в самую кожу, отчего по ее позвоночнику прошел электрический разряд. — Насколько глубоко проник этот яд. Он коснулся губами ее шеи, чуть выше края чокера. Поцелуй был невесомым, почти призрачным, но для Сакуры он отозвался взрывом сверхновой. Она почувствовала, как мышцы горла непроизвольно сократились, и из груди вырвался тихий, прерывистый вздох. Саске отстранился на сантиметр, его глаза хищно блеснули. — Чувствуешь? — его губы скользнули ниже, очерчивая верхний край атласной ленты. — Здесь паралич уже отступает. Твое тело помнит меня, Сакура. Даже если твой разум сейчас хочет меня убить. Он снова приник к ее шее, на этот раз оставляя более влажный, собственнический поцелуй прямо на пульсирующей жилке. Сакура закрыла глаза, чувствуя, как волна жара, зарождающаяся внизу живота, начинает медленно, но верно отвоевывать ее тело у химического оцепенения Мадары. Это было унизительно, неправильно, несвоевременно... и это было лучшее, что она чувствовала за последние десять лет. Саске, словно не замечая её внутреннего монолога, медленно провел ладонью вниз, по жесткому черному атласу корсета. Ткань под его пальцами шуршала, подчеркивая каждый изгиб её тела. Он не торопился. Его рука задержалась на её талии, и он резко, по-хозяйски, сжал её, вминая корсет в кожу. Сакура резко зажмурилась. Этот жест, такой властный и собственнический, прошел сквозь неё электрическим разрядом. Паралич всё ещё сковывал конечности, но чувства были обострены до предела. Под веками полыхнула темнота, поглощая остатки света. Понимание того, что она, Директор ФБР, сейчас находится в абсолютной власти Учихи и не может даже оттолкнуть его, принесло с собой волну жгучей, унизительной беспомощности. Почти три часа... Три часа полной неподвижности. Это была настоящая мука, пытка, которую Мадара продумал с особой жестокостью. Из её груди вырвался тихий, прерывистый вздох, похожий на подавленный всхлип. Саске отпустил её талию и медленно выпрямился, нависая над диваном. В полумраке гостиной он выглядел как воплощение опасной, первобытной силы. На нем была черная тактическая майка с высоким горлом, плотно облегающая мускулистую грудь и плечи. Грубые армейские брюки с множеством карманов подчеркивали его готовность к действию. Но больше всего взгляд Сакуры приковывали черные кожаные ремни-портупеи, закрепленные над его локтями для крепления кобур. Они врезались в кожу, рельефно очерчивая мощные бицепсы и трицепсы, заставляя мышцы перекатываться под натяжением. Сакура, всё ещё не в силах открыть глаз, сглотнула. Образ Саске, стоявшего перед ней — красивого, смертоносного, облаченного в его привычную «броню», — наложился на её оцепенение. Её сердце, казалось, сейчас проломит ребра. Жар, зарождающийся внизу живота, стал невыносимым, вступая в противоречие с холодом паралитика. Она злилась на себя, на Мадару, на этот дурацкий атлас, на то, что её тело предавало её в самый неподходящий момент. — Ты... — прошептала она, и её голос сорвался, — ты... невыносим, Учиха. Уходи... в кабинет к Итачи. Саске лишь низко, хрипло усмехнулся. Он снова наклонился к ней, и его дыхание коснулось её уха. — Я не уйду, Харуно. Я буду здесь. Все три часа. Я буду смотреть, как ты злишься, как ты борешься с собой. И я буду ждать. Потому что когда этот яд отпустит... ты вспомнишь, почему Мадара выбрал именно нас с тобой. Он протянул руку и медленно, одним пальцем, коснулся нижнего края её атласного чокера, заставляя её снова судорожно вздохнуть. Саске не обратил внимания на её слабую просьбу уйти. Напротив, он стал ещё ближе, его присутствие заполнило всё пространство над диваном, вытесняя прохладный воздух гостиной. Его взгляд, тёмный и нечитаемый, скользнул вниз, туда, где тяжёлый атлас платья безжизненно покоился на бедре Сакуры. Медленно, с пугающей уверенностью, он запустил руку в высокий разрез платья. Сакура почувствовала его горячую ладонь на своей обнажённой ноге, чуть выше колена. Кожа под его пальцами, всё ещё скованная параличом, отозвалась странным, покалывающим чувством, словно через неё пропустили слабый разряд тока. Жар от его руки проникал глубоко, вступая в противоречие с холодом яда, разлитым в её жилах. Параллельно с этим, Саске снова наклонился к ней. Его губы, сухие и горячие, коснулись её шеи, прямо над краем атласного чокера. Поцелуй был невесомым, почти призрачным, но Сакура почувствовала, как мышцы горла непроизвольно сократились. Он начал медленно спускаться ниже, очерчивая контур чокера, оставляя за собой след из огня и льда. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, обжигало кожу, заставляя пульс биться ещё чаще. Рука Саске продолжала своё движение вверх по её бедру. Пальцы скользнули по шелковистой ткани чулка, затем коснулись нежной кожи выше резинки. Сакура затаила дыхание, чувствуя, как мир вокруг сужается до точки соприкосновения его руки с её телом. Наконец, его пальцы коснулись кружевного края её нижнего белья. Это прикосновение, такое интимное и запретное в данных обстоятельствах, стало последней каплей. Из груди Сакуры вырвался тихий, сдавленный стон, который она не смогла подавить. Жар внизу живота вспыхнул с новой силой, распространяясь по всему телу, борясь с оцепенением. Она снова зажмурилась, проклиная собственную беспомощность и предательскую реакцию тела. Саске замер, чувствуя её дрожь. Его пальцы задержались на кружеве, но он не продолжил движение. Он лишь сильнее прижался губами к её шее, оставляя более влажный, собственнический поцелуй. — Ты чувствуешь меня, Харуно? — прошептал он ей в самую кожу, отчего по её позвоночнику снова прошёл электрический разряд. — Твоё тело помнит меня. Даже если твой разум сейчас хочет меня убить. Это прикосновение... оно сильнее любого паралитика Мадары. Он медленно отстранился, его глаза хищно блеснули в полумраке. Он продолжал держать руку под платьем, и его большой палец медленно, почти неосознанно, поглаживал нежную кожу на внутренней стороне её бедра, заставляя её снова судорожно вздохнуть. Сакура плотно зажмурилась, отчаянно пытаясь выстроить в голове стену, но темнота под веками лишь обострила чувства до предела. Теперь, когда визуальный мир исчез, всё её существование сосредоточилось в одной точке — там, где горячая ладонь Саске накрывала её сквозь тонкое кружево белья. Ощущение его пальцев, неподвижных, но излучающих почти осязаемый жар, сводило с ума. Это было невыносимо: чувствовать каждое мимолетное движение его кожи о свою, но не иметь возможности сжать ноги или податься навстречу. — Учиха... — её голос надломился, став хриплым и низким. — Клянусь... как только эта херня меня отпустит... я тебя прибью. Она судорожно втянула воздух, чувствуя, как корсет платья сдавливает грудь, которая вздымалась всё чаще. — Прибью за то... что ты делаешь это сейчас, — продолжала она, и в её интонации смешались ярость и беспомощная страсть. — Когда я... даже пальцем шевельнуть не могу. Когда я не могу... даже дотронуться до тебя в ответ. Это подло, Саске. Это чертовски подло. Саске, услышав её угрозу, не отстранился. Напротив, он чуть сильнее надавил ладонью, заставляя атлас платья натянуться на её бедре. Он наклонился так низко, что его губы коснулись её мочки, обжигая дыханием. — Тогда это будет лучшая смерть в моей жизни, Харуно, — прошептал он, и его голос вибрировал от опасного восторга. — Но пока ты не можешь меня убить, ты будешь чувствовать только меня. Каждую секунду из этих трех часов. Я хочу, чтобы ты запомнила этот холод паралича и мой жар. Чтобы в следующий раз, когда ты решишь рискнуть собой ради Мадары, ты вспомнила, каково это — принадлежать мне, не имея сил сопротивляться. Он медленно провел кончиками пальцев по самому краю белья, едва касаясь чувствительной кожи, и Сакура почувствовала, как по телу прошла новая судорога — не химическая, а рожденная чистым, концентрированным желанием. Она закусила губу, стараясь не издать больше ни звука, но её участившееся, прерывистое дыхание выдавало её с потрохами. — Смотри на меня, Сакура, — приказал он, и в его голосе прозвучал металл. — Не прячься в темноте. Смотри, кто сейчас владеет твоим телом, пока твой разум проклинает весь мир. Медленный, почти неосязаемый перебор его пальцев по краю кружева действовал на нервы Сакуры сильнее, чем любой допрос в штаб-квартире Бюро. В темноте под закрытыми веками каждый миллиметр соприкосновения их тел превращался во взрыв ощущений. Жар его ладони под платьем боролся с ледяным оцепенением, создавая невыносимый контраст. — Смотри на меня, Сакура, — приказ Саске прозвучал низко, вибрируя прямо у её уха. Она сделала над собой невероятное усилие и медленно подняла веки. Каял вокруг глаз за полчаса немного размазался, придавая её взгляду трагическую, почти готическую глубину. Сфокусировавшись на его лице в полумраке гостиной, она ожидала увидеть торжество победителя, холодную насмешку или привычную Учиховскую высокомерность. Но то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Саске смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было в миллиметрах от её лица. В его темных глазах, обычно непроницаемых, сейчас полыхала странная, пугающая смесь. Там было безумие — первобытное, собственническое желание, готовность сжечь мир ради неё. Но сквозь эту тьму пробивалась такая отчаянная, почти болезненная нежность, что у Сакуры перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, словно она была единственным якорем в его рушащейся вселенной. Вся ярость Сакуры, вся её злость на беспомощность внезапно наткнулись на этот взгляд и рассыпались в прах. Она вдруг поняла, что этот момент — не унижение для неё, а пытка для него. Он стоял перед ней, сильный, вооруженный, красивый в этой тактической майке, и не мог коснуться её так, как хотел, потому что она была парализована его дядей. Её губы дрогнули, и из груди вырвался тихий, прерывистый вздох. Взгляд её потемнел, но теперь это была не злость, а капитуляция перед этой безумной нежностью. Она хотела сдаться, позволить ему делать всё, что он захочет, лишь бы этот взгляд не исчезал. Саске заметил эту перемену. Он медленно убрал руку из-под её платья, заставляя атлас снова тяжело опасть на её бедро. Это внезапное отсутствие тепла заставило Сакуру судорожно втянуть воздух. Он выпрямился, не отводя от неё взгляда, и перевел внимание на её здоровую руку, покоящуюся вдоль тела. Чёрная атласная перчатка выше локтя идеально облегала её парализованную конечность. Саске молча обхватил её запястье. Его горячие пальцы сжали холодную ткань. Медленно, дюйм за дюймом, он начал стягивать перчатку с её руки. Шелк атласа скользил по онемевшей коже, создавая странное, покалывающее ощущение. Он действовал предельно осторожно, словно снимал вторую кожу. Когда перчатка была снята, и её обнаженная рука бессильно упала на диван, Саске снова опустился на колено. Он переплел свои пальцы с её парализованными, холодными пальцами. Кожа к коже. Тактильный шок от этого соприкосновения был настолько сильным, что Сакура почувствовала, как по её руке прошла судорога. Он сжал её ладонь в своей, передавая ей свой жар, свою силу, своё безумие. — Борись с этим, Харуно, — прошептал он, целуя её обнаженную ладонь. — Твой разум сильнее этого яда. Чувствуй меня. Только меня. Я вытащу тебя из этой тьмы. Сакура закрыла глаза, концентрируясь на ощущении его горячей ладони в своей. Жар медленно поднимался по её руке, отвоевывая её у химического оцепенения. Прошло еще долгих тридцать минут, прежде чем «иголки» в теле Сакуры сменились приятным теплом, а тяжесть в мышцах — привычной гибкостью. Всё это время Саске не отходил от неё: он растирал её ладони, продолжал касаться шеи и плеч, выжигая остатки яда своим присутствием. Когда чувствительность окончательно вернулась к кончикам пальцев ног, Сакура сделала глубокий, полноценный вдох. Корсет, который до этого казался тисками, теперь ощущался просто как часть её доспеха. Саске как раз потянулся к её плечу, чтобы проверить пульс, когда Сакура резко, с кошачьей грацией, подалась вперед. Она не просто села — она буквально набросилась на него, сокращая дистанцию до нуля. Её руки, теперь свободные от паралича, мгновенно нашли те самые черные кожаные ремни на его бицепсах. Она сжала их с такой силой, что костяшки пальцев побелели, и рывком притянула Учиху к себе. Саске не успел даже моргнуть, как она заставила его склониться над ней. Её взгляд, теперь абсолютно ясный, горел тем самым опасным огнем Директора Бюро, смешанным с чистой, неразбавленной жаждой. — Учиха, — прохрипела она ему прямо в губы, и её голос вибрировал от вернувшейся власти. — Ты даже не представляешь, как сильно я хотела это сделать последние три часа. Она не стала ждать ответа. Сакура впилась в его губы поцелуем, который был гораздо жестче и властнее предыдущего. Это не была капитуляция — это был захват территории. Она кусала его губы, заставляя его рычать от удовольствия и неожиданности, её пальцы под ремнями портупеи впивались в его мышцы, чувствуя их стальную твердость. Когда она наконец отстранилась на пару сантиметров, тяжело дыша и глядя ему прямо в зрачки, на её губах заиграла та самая дерзкая улыбка, за которую её боялись в Вашингтоне и обожали в Киото. — Должна признать, Саске... — она слизнула капельку его крови со своей губы. — Это была самая длинная и самая мучительная прелюдия в моей чертовой жизни. Но, кажется, оно того стоило. Саске, чьё дыхание сбилось окончательно, перехватил её руки на своих ремнях, не давая ей отстраниться ни на миллиметр. — Прелюдия закончена, Харуно, — прошептал он, и его взгляд стал совсем темным. — Теперь начинается основная часть. И на этот раз никакие яды твоего дяди нас не остановят. Сакура, не прерывая зрительного контакта, в котором смешались вызов, страсть и вернувшаяся властность, заставила Саске опуститься на глубокий кожаный диван. Она действовала уверенно, её движения были точными и грациозными, лишенными и следа недавнего оцепенения. Прежде чем он успел перехватить инициативу, Сакура одним слитным движением перекинула ногу и села на него сверху. Тяжелый черный атлас платья зашуршал, обрисовывая её бедра. Глубокий разрез, ставший причиной стольких споров в фургоне, теперь, когда она сидела верхом, полностью обнажил её правую ногу в черной туфле на шпильке и чулке. Кожа на бедре, всё ещё хранящая жар рук Саске, контрастировала с темной тканью. Платье, созданное для того, чтобы сводить с ума, теперь выполняло свою функцию на сто процентов. Жесткий корсет идеально подчеркивал тонкую талию и пышную грудь, которая вздымалась от частого дыхания прямо перед лицом Учихи. Обнаженные плечи блестели в полумраке, а тонкая шея с черным атласным чокером манила к себе. Розовые волосы волнами рассыпались по её спине и его плечам. Сакура выглядела монументально — опасная, прекрасная, полностью владеющая ситуацией Тринадцатая гейша, которая вернула себе трон. Она прижалась к нему всем телом. Саске почувствовал жесткость её корсета о свою тактическую майку, жар её обнаженной кожи и шелк атласа под своими ладонями, которые он инстинктивно опустил на её талию. Сакура склонилась к нему, её губы оказались в миллиметре от его уха. — Ты прав, Учиха, — прошептала она, и её дыхание обожгло его кожу. — Никакие яды нас не остановят. Но прелюдия действительно затянулась. И теперь я буду диктовать условия. Она слегка подалась назад, чтобы снова поцеловать его, на этот раз глубоко и собственнически, заставляя его руки сжать её талию до боли. Атлас платья натянулся, подчеркивая каждый изгиб её тела во всей красе. Саске не собирался уступать инициативу. Его глаза опасно сузились, превращаясь в две бездонные воронки, поглощающие свет. Он перехватил её руки, сжимающие его тактические ремни над локтями, и с силой прижал их к её же бокам, фиксируя Сакуру в её дерзкой позе на его бёдрах. Тяжёлый чёрный атлас её платья натянулся, очерчивая каждый изгиб тела Тринадцатой, а глубокий разрез полностью обнажил её правую ногу в чулке. Она выглядела великолепно — опасная, страстная, Тринадцатая гейша, вернувшая себе престол. — Керуешь парадом, Харуно? — его голос прозвучал низко, почти как рычание, вибрируя у неё в груди. Он подался вперёд, сминая её корсет своим тактическим жилетом. — Не сегодня. Ты будешь Тринадцатой, а я буду твоим Палачом. И я заставлю тебя почувствовать, кто на самом деле диктует условия, когда Мадара не смотрит. Его руки скользнули вниз, собственнически сминая атлас на её талии. Под его пальцами ткань зашуршала, подчёркивая её беззащитность перед его силой. Сакура, затаив дыхание и чувствуя, как по телу проходит новая волна жара, не собиралась сдаваться. Её руки, освобождённые Саске, метнулись вниз. Почти тремтящими от нетерпения и вернувшегося адреналина пальцами она нащупала грубую пряжку его армейского ремня. Металл звякнул в тишине гостиной. Она судорожно потянула за ремень, расстёгивая его, а затем принялась за пуговицу его тяжёлых тактических брюк. Каждое её движение было наполнено дикой, необузданной страстью. Саске не стал долго церемониться. Видя её дерзость, он хладнокровно, одним резким и точным движением запустил руку под тяжёлые складки её атласного платья в разрез на бедре. Сакура вскрикнула, когда его горячие пальцы разорвали тонкое кружево её нижнего белья под платьем. Ткань затрещала и опала на пол. — Это за то, что заставила меня ждать три часа, — прошептал он ей в самые губы, прежде чем снова впиться в них поцелуем, который был уже не просьбой, а приказом. Он прижал её к себе ещё сильнее, и Сакура почувствовала грубую текстуру его тактической майки о свою обнажённую кожу выше корсета. Вся её гордость Директора Бюро испарилась, сгорая в огне этого первобытного, яростного контакта. В полумраке квартиры, под тяжёлым чёрным атласом, Тринадцатая и её Палач окончательно забыли о Мадаре, Бюро и 12-й жертве. Звук разрываемого кружева под тяжёлым атласом платья всё ещё эхом отдавался в тишине гостиной. Она чувствовала грубую кожу его перчаток на своих бёдрах, жар его тела, пробивающийся сквозь одежду, и его тяжёлое, прерывистое дыхание у своего уха. Вместо того чтобы отстраниться или возмутиться его грубостью, Сакура, Тринадцатая гейша, вернувшая себе престол, лишь дерзко вскинула подбородок. Её глаза, подчёркнутые размазанным каялом, потемнели, впитывая полумрак квартиры Учих. На её губах, всё ещё хранящих горький привкус яда и вкус его поцелуя, заиграла опасная, хищная улыбка. Она подалась вперёд, прижимаясь мокрой от пота щекой к его шее, прямо над воротником тактической майки. Её руки, освобождённые Саске, скользнули вниз. Пальцы, всё ещё немного дрожащие от адреналина и вернувшейся страсти, уверенно нащупали его ладонь, покоящуюся под складками чёрного атласа. — Палач? — прошептала она ему в самую кожу, и её голос вибрировал от вернувшейся власти, смешанной с дикой, необузданной жаждой. — Хорошо, Учиха. Я принимаю этот вызов. Раз уж ты решил судить меня за эти три часа... Она судорожно втянула воздух, чувствуя, как корсет платья сдавливает грудь. — Тогда покажи мне... насколько жестоким ты можешь быть. Не церемонься, Палач. Я хочу чувствовать каждое твоё движение. Прямо сейчас. Сакура сама, переплетая свои пальцы с его пальцами в чёрной перчатке, с силой направила его руку дальше под платье, туда, где разорванное кружево больше не скрывало её наготу. Этот жест был актом абсолютной капитуляции перед страстью и одновременно высшим проявлением её власти над ним. Саске не заставил себя долго ждать. Его глаза хищно блеснули. Услышав её вызов, он низко, гортанно зарычал. Не прерывая зрительного контакта, в котором смешались безумие и нежность, он обхватил её талию обеими руками в тактических перчатках, сминая жёсткий атлас корсета. Одним мощным, точным и плавным движением он приподнял её и с силой насадил её на себя. Сакура вскрикнула, откидывая голову назад. Корсет платья натянулся, подчёркивая безупречную линию её шеи с чёрным атласным чокером. Розовые волосы волнами рассыпались по его плечам. Вся её гордость Директора Бюро, вся ярость на Мадару и беспомощность сгорели в огне этого первобытного, яростного контакта. В полумраке квартиры Учих, под тяжёлым чёрным атласом, Тринадцатая и её Палач окончательно забыли о внешнем мире. Сакура вскинула голову, и её стон, полный облегчения и дикой жажды, эхом отразился от панорамных окон гостиной. Паралич окончательно выгорел в её крови, сменившись чистым, концентрированным пламенем. Она чувствовала каждое движение Саске, каждую текстуру его тактической экипировки о свою кожу, и эта яркость ощущений после трех часов «смерти» сводила её с ума. Но Сакура не была бы Харуно, если бы просто позволила ему вести. Она крепче вцепилась в кожаные ремни на его бицепсах, чувствуя, как под ними перекатываются напряженные мышцы. Превозмогая собственную дрожь, она выпрямилась, заставляя корсет платья скрипнуть от натяжения, и перехватила инициативу. Теперь она диктовала ритм, глубоко и властно, заставляя Саске откинуться на спинку дивана и судорожно втянуть воздух сквозь сжатые зубы. — Ты думал... я буду просто... подчиняться? — выдохнула она, и её розовые волосы разметались по лицу, скрывая глаза, в которых полыхало торжество. — Ошибаешься, Учиха. Она двигалась с той же точностью и напором, с какой вела допросы в Бюро, превращая их близость в поединок воли. Саске хрипло зарычал, его пальцы в тактических перчатках почти до боли впились в её талию, сминая дорогой атлас, но он не пытался её остановить. Напротив, он подавался навстречу, принимая её правила игры, его взгляд был прикован к её лицу, на котором сейчас не было ни тени маски Директора — только живая, обжигающая страсть Тринадцатой. Черный атлас платья шуршал и переливался в полумраке, высокий разрез открывал вид на её бедро, а чокер на шее казался единственной связью с реальностью. В этот момент Сакура чувствовала себя абсолютно всемогущей. Она видела, как Саске теряет свой хваленый контроль, как его дыхание становится рваным, а в глазах закипает то самое безумие, которое она так боялась и так жаждала увидеть. — Еще... — прошептала она, наклоняясь к нему и кусая его за нижнюю губу, чувствуя вкус металла и страсти. — Смотри на меня, Саске. Смотри, как я забираю твою силу. Он ответил ей глубоким, собственническим поцелуем, подхватывая её ритм, и на мгновение мир вокруг перестал существовать — не было ни Мадары, ни похищенной Акеми, ни проваленной миссии. Был только этот диван, тяжелый атлас и двое людей, которые слишком долго ждали этого момента, чтобы позволить чему-то их остановить. Ночь в квартире Учих окончательно превратилась в территорию, где не существовало законов Бюро или правил приличия. Саске, словно стараясь выжечь из памяти Сакуры каждое прикосновение сенатора и каждое мгновение её парализованного бессилия, не давал ей ни секунды передышки. Сакура, чья гордость Директора окончательно сгорела в огне этой страсти, больше не сдерживалась. В ту ночь она действительно сорвала голос. Её стоны, полные то яростного вызова, то пронзительной мольбы, отражались от панорамных окон, за которыми равнодушно мерцал ночной город. Тяжёлый чёрный атлас платья безжалостно мялся под весом Саске, а звук расходящихся швов корсета тонул в шуме их сбитого дыхания. Она впивалась ногтями в его натренированные плечи, оставляя отметины на коже рядом с тактическими ремнями, и выкрикивала его имя так, будто оно было единственным заклинанием, способным удержать её на краю реальности. А в это время в нескольких метрах от них, за тяжёлой дубовой дверью кабинета, Итачи сидел в своём глубоком кресле перед стеной мониторов. Он выглядел как воплощение невозмутимости, но те, кто знал его близко, заметили бы, как напряжена его спина. На нём были надеты массивные студийные наушники с активным шумоподавлением — подарок Саске на прошлый день рождения. Итачи выкрутил громкость классической музыки на максимум, стараясь полностью погрузиться в анализ логов взлома казино, но даже через «Лунную сонату» Бетховена до него иногда доносились вибрации, от которых дребезжали бокалы в баре кабинета. Они действительно совсем забыли, что он всё ещё здесь. Итачи медленно поднёс чашку уже остывшего кофе к губам, глядя на то, как бегают строчки кода на экране. Он ни разу не обернулся в сторону двери, хотя прекрасно понимал, что происходит в гостиной. «Саске всегда был склонен к драматизму и чрезмерной экспрессии... — меланхолично подумал Итачи, поправляя дужку наушников. — Но Харуно... кажется, завтра на совещании в Бюро ей придётся общаться исключительно жестами». Четыре утра. Резкий, дребезжащий звук телефона Харуно разрезал тишину спальни, где еще несколько минут назад царил хаос страсти. Сакура, чье тело еще помнило жар Саске, мгновенно пришла в себя — инстинкт Директора сработал быстрее усталости. — Харуно слушает, — прохрипела она. Голос был совсем низким, почти неузнаваемым после безумной ночи. — Сакура, это 12-я. Акеми мертва, — голос Шикамару в трубке был холодным, как лед. — Морнингсайд-Хайтс, прямо на берегу Гудзона. Какаши уже выехал. Поспеши. Сакура отбросила простыню и вскочила на ноги. Она не стала искать остатки своего вечернего платья — тот разорванный атлас теперь казался артефактом из другой жизни. Вместо этого она выхватила из сумки свой «рабочий» комплект, в котором она была не просто агентом, а карающей силой Бюро. Сакура двигалась бесшумно и хищно. На ней был черный костюм, но в этот раз она изменила своему строгому стилю «тройки». Брюки, облегающие бедра и расходящиеся экстремальным клешем от колена, полностью скрывали массивную платформу Versace, касаясь самого пола. Удлиненный приталенный пиджак был расстегнут, открывая черную тактическую майку под горло. Её розовые волосы были уложены крупными, тяжелыми волнами, а глаза густо подведены черным каялом, что делало её взгляд глубоким, опасным и пугающе знакомым — так смотрел Мадара перед тем, как нанести удар. Саске быстро натянул темные брюки и белую рубашку, не тратя время на пуговицы, и привычным жестом затянул кобуру. Черный Мустанг с воем вылетел с парковки, за считанные минуты преодолевая расстояние до Морнингсайд-Хайтс. На месте преступления Когда они затормозили у берега, свет прожекторов слепил глаза. Темари и Дейдара уже оцепили периметр. Сакура вышла из машины, и её клеш эффектно взметнулся от ветра с Гудзона. Она шла к пирсу хищной походкой, и каждый её шаг по бетону отдавался гулким эхом. Акеми лежала в центре круга, очерченного мелом. Но это не было обычное убийство. Тело девушки было виртуозно связано в технике шибари — тонкие алые веревки впивались в белое кимоно, создавая сложный, пугающе эстетичный узор. В её руках был зажат окровавленный цветок вишни. Какаши стоял над телом, записывая что-то в блокнот. Увидев Сакуру, он замер, впечатленный её новым образом. В этом костюме она выглядела как истинная наследница клана, вышедшая на тропу войны. — Статус, — коротко бросила Сакура. Её голос, сорванный ночью, прозвучал настолько хрипло и глубоко, что Дейдара невольно обернулся, а Темари приподняла бровь. — Смерть наступила около двух часов назад, — Какаши старался сохранять профессиональный тон, хотя его взгляд то и дело возвращался к её опасно подведенным глазам. — Причина — асфиксия, вызванная натяжением узлов. Мадара не просто убил её, он превратил это в инсталляцию. Никаких следов борьбы. Она была в трансе или под тем же паралитиком. Сакура опустилась на корточки рядом с телом, игнорируя то, как брючины коснулись мокрого бетона. Она внимательно осмотрела узлы шибари. — Это не просто узлы, Какаши, — прохрипела она, и её севший голос придал словам зловещую весомость. — Посмотри на пересечение на сонной артерии. Это петля «Одиннадцатого часа». Если жертва дергается — узел затягивается. Мадара заставил её убить саму себя, пока он просто наблюдал. Дейдара, проверь баллистику в радиусе пятидесяти метров. Он не мог уйти далеко. — Понял, шеф, — Дейдара кивнул, заметно подтянувшись под её властным взглядом. — Сделаю, да. — Темари, пробей всех поставщиков этой веревки, — Сакура поднялась, поправляя расстегнутый пиджак. — Это специфический шелк, его делают только в одном месте в Киото. Какаши, мне нужны записи с камер порта за последние три часа. И не говори мне, что они «случайно» отключились. Достань их из облака. Какаши смотрел на неё с нескрываемым восхищением. В деле она была безупречна, а этот сорванный голос и хищный взгляд делали её присутствие почти физически ощутимым. — Будет сделано, Директор, — ответил он, едва заметно улыбнувшись под маской. — Твой голос... звучит так, будто ты вчера допрашивала самого дьявола. Сакура бросила на него быстрый, острый взгляд и подошла к Саске, который всё это время стоял за её спиной, как молчаливая тень. — Он завершил 12-ю, — прошептала она ему, и в её хрипе послышалась жажда крови. — Теперь осталась только я. И я хочу, чтобы он видел, в кого я превратилась. Саске положил руку ей на плечо, чувствуя, как она дрожит от ярости. — Он увидит, Сакура. И это будет последнее, что он увидит в своей жизни. Сакура замерла. Холодный ветер с Гудзона нещадно трепал её розовые локоны, уложенные тяжелыми волнами, но она перестала его чувствовать. В ту же секунду в глубине её сознания, прямо за глазными яблоками, раздался тонкий, кристально чистый звук. Динь.