Прайд, скалу и королеву

— Сдавайся, Матсуми. — Шензи смотрела на рексу прайда Скалы без ненависти и без злорадства.       Вся поза гиены выражала усталость от боя и желание поставить в нём точку, не потрепав себе шкуру сверх нанесённых Матсуми царапин и укусов. Обе предводительницы не знали, что такое раздавать приказы из укрытия — если они ввязывались в войну, то переносили её на себе сполна. Матсуми опустила голову к сестре, лежащей у её лап. Та не дышала. Шерсть на морде десятков гиен была мокрой от львиной крови. — Сдаюсь. — Матсуми глухо прорычала не гиенам, а своим львицам.       Сараби, Двала и Наанда назывались бы у людей её племянницами, но по львиному обычаю дочери её сестры были дочерьми Матсуми, как и все львята в прайде, даром что им третий год от роду пошёл. Она должна пойти на любые уступки и лишения, чтобы сохранить им жизнь.       Сараби задержалась возле тела матери. Шензи не торопила львиц. Если Матсуми велела им уйти, они последуют за ней — в ту же иссушенную пустошь, откуда пришёл клан. «Нас было мало, вас много. Вам было нужно много еды, нам мало. Теперь вас мало, а нас много, и нам нужна еда, а вам хватит и старых слоновьих костей. Что же вы плачете и ревёте?» — думала Шензи, провожая львиц взглядом надзирателя. Матриарх, конечно, знала, каково терять близких. В прошлый сезон гиеновидные собаки загрызли её дочь, принцессу клана. Шензи никогда бы её не забыла, хоть и не оплакивала воем, как заведено у прайдовых кошек; но и убитую львицу понять не могла — зачем закусываться в драку, если силы заведомо неравны?       Прайд Скалы покинул скалу. Больше всего в тот день Матсуми хотела увидеть своих сыновей. Три молодых льва были резвыми и бойкими, особенно Цикеди, он то и дело подбивал братьев искать приключения на хвосты. Матсуми пыталась направить их пыл в полезное русло, поручив помогать отцу, Секекаме, и охранять прайд, пока тот совершает обход границ. Но стоило льву скрыться за горизонтом, Цикеди и компания начали посягать на сестёр. Львицы пожаловались отцу, и тот изгнал зарвавшихся принцев. Матсуми сделала для сыновей всё что могла. Оставалось надеяться, что они живы и у них всё хорошо.       Секекама пропал вскоре после ухода молодёжи. Сильный и здоровый лев однажды не вернулся с обхода. Матсуми не могла этого доказать, но была уверена — забор на дальнем рубеже их земель только выглядит мирно. Опасность за ним может скрываться любая. Тем более, останков Секекамы и следов борьбы львица не нашла, и ей стало очевидно: это были не хищники, не животные.       Без защитников прайд постигла гиенья напасть. Матсуми следовало образумить сыновей, убедить Секекаму не приближаться к забору, или хотя бы удержать сестру от бездумной жертвы — но власть рексы не становится абсолютной в момент поднятия хвостов за её избрание лидером. Скорее, напротив, не статус даёт рексе власть, а авторитет и послушание прайда, его подчинение, добровольное или принудительное, дают обычной львице любого возраста и материнского положения статус рексы. Не всегда рексу смешают отставкой и перевыбрами, чаще — молчаливым согласием всех путей непослушания истончается её власть. И власть Матсуми ослабла задолго до победного хохота гиен. Хотя, справедливости ради, какая рекса может диктовать свою волю львам-самцам? Бывают уникумы, которые и на два прайда живут, и ничего с ними не сделаешь! Но теперь три юные львицы растерянно жались к ней, и ждали решения.       Матсуми повела их на Слоновье кладбище. Саванна велика, да, они молоды и не обременены львятами, но заповедник тесен, и местные прайды не потерпят чужаков на обжитых землях. «Мы родились и выросли на скале, наши земли здесь, а если мы их не удержали, это наши проблемы, которые никак не касаются других прайдов» — рассудила она.       Стали львицы жить-поживать, зализывать раны. Местность оказалась холмистая: в ямах и за буграми нашлось множество укрытий, не то что на равнине. Огромные кости могли бы стать игровой площадкой для львят… Впрочем, о прокорме новых львят речи не шло. Четыре охотницы это намного меньше, чем пять, и тактику нападений пришлось менять, да и добыча в сухой сезон редко забредала далеко от реки. Рогатых и копытных учебных пособий для молодежи не хватало. Поначалу львицы осунулись, но со временем стали скорее поджарыми, чем тощими. Если молва называла их принцессами, это вовсе не значит, что жизнь у скалы их баловала даже в прежнее время, и что условия чуть суше будут для них невыносимыми.       Несколько месяцев спустя они наткнулись на чужую львицу. Незнакомка, непохожая на бродягу, лежала на боку и дышала раскрытой пастью. Она настолько устала, что даже не отгоняла мух. Из её светлой шерсти виднелись тёмные набухшие соски. Матсуми догадалась, что эта львица беременна, и остановилась здесь после долгого пути. Заметив прайд, незнакомка встала и насторожилась. — Где ваш лев? — Нигде. — Тогда я останусь. — когда Матсуми опешила от такой наглости, львица добавила: — Если не прогоните. Драться я точно не могу. — Как тебя зовут? — участливо спросила Сараби. — Сарафина. — успокоилась та. — А откуда ты пришла? — Из прайда Цебы. Я её дочь. — Та самая рекса со сломанным хвостом, которая защитила всех своих львят от бродяг?! — Сараби не сдержала любопытства и подошла ближе. Сарафина не отстранилась. — Да. В её правление прайд жил спокойно. Никто не боялся за львят. Только мама уже не молода, и когда к нам пришёл новый лев, она сказала мне бежать, спасать своих нерожденных. — Ты можешь остаться. — разрешила Матсуми. Наш прайд тоже в бедственном положении, чего уж таить, и союзник нам не помешает. А сколько тебе лет? Охотиться умеешь? — Три. И ещё как умею!       За небольшой испытательный срок рекса уяснила, что охотиться пришлая действительно умеет. Сарафина сумела найти подход к младшим львицам и помогла им оправиться после гибели родителей, а по отношению к Матсуми проявляла ненарочитую кротость. Впрочем, Матсуми уговаривала себя, что её расположение Сарафина заслужила вовсе не последним фактом.       Родилась девочка с такой же светлой шерстью, как у матери. Младшие львицы норовили найти львёнка и потискать, но Матсуми посоветовала Сарафине тщательно перепрятывать от своих же, потому что избыточные нежности могли плохо кончиться для новорожденной.       Сезон сменился, ливни хлынули в трещины голой земли, грязь была везде: на лапах, под лапами, на брюхах, на боках, но львицы радовались. Если есть вода, то скоро будет еда, и даже в изгнании они ни в чём не будут нуждаться. С далёких земель в сторону скалы направлялись, живо переговариваясь, два льва. — Говорю же, Шрам, нам точно повезёт. Если на тех землях и есть лев, я его одолею! — храбрился красивый самец в самом расцвете сил. — Допустим, ты станешь королём. А ты обо мне подумал, Муфаса? Кем стану я? — усомнился второй. Ему тоже было пять лет, но на вид встречные львицы давали ему все пятнадцать, а рассеченный глаз придавал ещё более жалкий вид. — Тоже королём. Ты же мой брат. — не сдавался Муфаса. Будем вместе территорию охранять, хорошеньких львиц, ну и львят, конечно. «Зачем им я, если есть ты» — подумал Шрам, но промолчал.