fell in love?

Осень накрыла город медленно, как будто кто-то перелистывал календарь по одной странице, не торопясь расставаться с летом. Листья на деревьях желтели, краснели, опадали, и по утрам тротуары были усыпаны разноцветным шорохом, который Алиса слышала даже через наушники, когда шла на работу. В кофейне теперь всегда было шумно — школьники возвращались после каникул, постоянные клиенты грели руки о кружки, и даже шериф Форбс заходила чаще, чем раньше, делая вид, что ей просто нужен кофеин, а не возможность лишний раз проверить, всё ли в порядке с дочерью Кэролайн и её странными друзьями. Клаус приходил почти каждый день. Иногда ненадолго — выпить кофе, сказать пару слов и исчезнуть до вечера. Иногда оставался на часы, сидя в углу с книгой или делая наброски в блокноте, который Алиса подарила ему на день рождения (она узнала дату у Элайджи и потом долго ругала себя за то, что вообще об этом спросила). — Ты сегодня рано, — заметила Алиса, когда он вошёл в кофейню в половине девятого утра, когда только-только открылись. — Не спалось, — он сел на своё место и потёр лицо руками. Под глазами залегли тени, и выглядел он непривычно уставшим. — Опять кошмары? — Алиса уже ставила чашку под кофемашину, не спрашивая, что он будет. — Когда-то я думал, что тысяча лет — это достаточно, чтобы забыть всё, — сказал он, глядя в окно. — Оказывается, нет. Она не стала спрашивать, что именно ему снилось. Спросила только: — Хочешь поговорить? — Нет. Хочу просто побыть здесь. Если ты не против. — Я никогда не против, — она поставила перед ним кофе и, не удержавшись, коснулась его руки. — Но если передумаешь — я здесь. Он накрыл её ладонь своей и сжал — так, что стало немного больно, но Алиса не убрала руку. — Знаю, — сказал он. — Поэтому я здесь. В тот вечер они сидели на крыльце её дома, пили кофе и смотрели, как заходит солнце. Небо горело оранжевым и розовым, и облака напоминали мазки акварели, которые кто-то размыл на влажной бумаге. — Я никогда не думал, что буду сидеть вот так, — сказал Клаус, откинувшись на перила. — Смотреть на закат. Пить кофе. Ничего не планировать. — И как ощущения? — Странно. И... хорошо. Алиса повернулась к нему, чувствуя, как ветер играет с её волосами, и подумала, что этот момент стоит запомнить. Запомнить, чтобы потом, когда всё пойдёт не так (а это «когда» обязательно наступит, потому что в их жизни всегда всё идёт не так), у неё было что-то, за что можно держаться. — Ник, — сказала она, и он посмотрел на неё, и в его глазах отразилось закатное небо. — Я должна тебе кое-что сказать. — Звучит серьёзно. — Это серьёзно. Она замолчала, собираясь с мыслями. Слова, которые она так долго прятала, теперь просились наружу, и удерживать их было уже невозможно. — Я не умею говорить красиво, — начала она. — Я умею только говорить прямо. Так что... — она глубоко вздохнула. — Ты единственный парень, который считает меня своим другом. И ты мудак, в которого я влюблена. И я не знаю, что с этим делать, потому что это глупо и опасно, и ты, вероятно, разобьёшь мне сердце, когда уйдёшь, а ты обязательно уйдёшь, потому что ты не создан сидеть на одном месте, но я всё равно... Она не успела закончить. Клаус наклонился и поцеловал её — так, как она никогда не целовала никого. Нежно и жадно одновременно, как будто боялся, что она исчезнет, если он отпустит её хоть на секунду. Его пальцы запутались в её волосах, и она чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, неровно, так, будто он был живым. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, и в глазах Клауса было что-то, что Алиса видела только на его картинах — там, где он рисовал свет, пробивающийся сквозь тьму. — Ты права, — сказал он, касаясь её щеки. — Я мудак. И я, вероятно, разобью твоё сердце. Не потому, что хочу, а потому, что не умею иначе. — Я знаю. — Но я попробую, — он коснулся её губ снова, легко, как ветер. — Ради тебя я попробую. Алиса рассмеялась — тем смехом, который прятала так долго, что уже забыла, как он звучит. — Значит, мы оба будем пробовать, — сказала она. — И посмотрим, что из этого выйдет. Закат догорал, окрашивая небо в лиловый, и где-то в лесу завыла собака — или волк, кто их разберёт. Мистик-Фоллс готовился к очередной ночи, полной тайн и опасностей, но в этот момент, на крыльце маленького дома, в тишине, нарушаемой только их дыханием, всё было хорошо. Алиса знала, что это ненадолго. Знала, что рано или поздно прошлое догонит Клауса, что его семья, его враги, его природа возьмут своё. Знала, что, возможно, она делает самую большую ошибку в своей жизни, позволяя себе любить того, кто научился разрушать задолго до того, как научился созидать. Но в этом и был смысл, правда? В том, чтобы рисковать. В том, чтобы выбирать не безопасный путь, а тот, который делает тебя живым. В том, чтобы смотреть на монстра и видеть человека, который заслуживает шанса. Она посмотрела на Клауса — на его руки, пахнущие краской и кофе, на его глаза, в которых отражалось небо, на его улыбку, которая становилась мягче, когда он смотрел на неё, — и подумала, что даже если всё это закончится, даже если он уйдёт или она уйдёт, или их обоих поглотит очередная сверхъестественная катастрофа — этот момент останется. Останется навсегда, как стихотворение, которое не надо записывать, потому что оно уже в крови. — О чём ты думаешь? — спросил Клаус, переплетая их пальцы. — О том, что у меня есть ответ на твой вопрос, — сказала Алиса. — На какой? — Помнишь, ты спросил, почему я не боюсь тебя? — Помню. — Я не боюсь, потому что страх — это не то, что я чувствую, когда ты рядом, — она повернулась к нему, и в её глазах были и страх, и надежда, и та самая душевность, которую она так долго прятала за сарказмом. — Я чувствую, что ты меня видишь. Настоящую. Ту, которую никто не видел. И этого достаточно, чтобы рискнуть всем. Клаус сжал её руку и ничего не сказал. Но в его молчании было больше слов, чем в любой речи. И они сидели так, пока не погасли последние краски заката и небо не стало тёмным, как чернила. Сидели и смотрели на звёзды, которые зажигались одна за другой, и впервые за долгое время оба чувствовали, что это — правильное начало. Не идеальное. Не безопасное. Но своё. «Быть знаменитым некрасиво», — написал когда-то Пастернак. Но Алиса думала, что он ошибался в одном: быть замеченным — это и есть самая настоящая красота. Особенно когда тебя замечает тот, кто тысячу лет смотрел только на свою боль. Она не знала, чем это закончится. Но она знала, что уже никогда не будет прежней. И это было не страшно. Это было лучшее, что случилось с ней за всю её жизнь.