Васильки и запах пороха

А еще у меня есть тгк с артами!:) Карета мерно покачивается, пока РИ считает уже который час подряд. Снаружи медленно показываются чужие земли — аккуратные, ухоженные, непохожие на его родину. Здесь поля ровные, а дома сложены из тёмного камня, дороги вымощены так гладко, что карета почти не подпрыгивает на ухабах, как на каждой кочке дома.. мальчик прижимается носом к окну, и его дыхание оставляет на стекле мутное пятно. — Не три стекло, — спокойно говорит Русское царство, не поднимая глаз от бумаг. РИ убирает руку, но от окна не отходит. Слишком уж ему интересно. Они едут уже четвёртый день. Первый день был самым тяжёлым — карета казалась клеткой, дорога — бесконечной. Российская Империя то и делал, что вертелся, ёрзал, пытался открыть дверцу, пока отец не положил руку ему на колено и не сказал короткое: Сиди». С тех пор он старается быть терпеливым. Старается. Получается не очень, если честно. Но сегодня, когда за окном появились первые признаки чужой, незнакомой земли, он забыл о духоте и усталости мышц от нехватки движения. — Батюшка, а это что? — Деревня. — А почему у них крыши такие острые? — Снег не задерживается. — А почему заборы каменные, а не деревянные? — Камень здесь дешевле, чем дерево. Царевич замолкает, обдумывая это. У них на родине лес — главное богатство, а камень — редкость, большая редкость.Здесь всё наоборот. Всё не так, как у них. Он смотрит, как за окном проплывают церкви, красные черепичные крыши, узкие улочки, по которым ходят люди в странной одежде. Всё здесь чужое. И от этого ещё интереснее, что аж мурашки по коже. — Батюшка, а когда мы приедем? — Послезавтра к полудню. РИ вздыхает, откидывается на мягкую обивку, но через минуту снова прилипает к окну. На следующий, после утренней остановки, Русское царство откладывает бумаги и поворачивается к сыну. — А теперь, – говорит он, и в голосе появляется та особая нотка, которую РИ знает с детства: сейчас будет что-то. – Поговорим. РИ настораживается, хотя делает вид, что всё ещё смотрит в окно. Отец учил его немецкому долго, потихоньку, урывками: показывал картинки, называл предметы, заставлял повторять. РИ запоминал легко, как всё, что связано с играми и приключениями. Слова ложились в голову сами, без особых усилий. Но сейчас, в карете, под пристальным взглядом отца, они почему-то становятся скользкими. Да и давно он не практиковал язык.. — Wie geht es dir? – спрашивает Русское царство. (Как дела?) — Mir geht es gut, — отвечает РИ быстро, и сам этому удивляется. (У меня хорошо) — Wie heißt du? (Как тебя зовут?) — Ich heiße Russisches Reich. (Меня зовут Российская Империя) — Woher kommst du? (Откуда ты?) — Ich komme aus Russische Länder. (Я из русских земель) Русское царство кивает, но на этом не останавливается. — Назови пять предметов, которые видишь в карете. РИ оглядывается. Сиденья, сумка отца, его собственная дорожная котомка, окно, дверца кареты.. — Der Sitz... die Tasche... das Gepäck... das Fenster... die Tür, — перечисляет он, стараясь не перепутать артикли. (Сиденье... сумка... багаж... окно... дверь) — Das Gepäck — это багаж, а сумка — die Tasche, — поправляет отец. — Хорошо. А теперь назови пять вещей, которые видел за окном. РИ снова смотрит в окно: Поля, деревья, лошади, дом, небо. — Das Feld... der Baum... das Pferd... das Haus... der Himmel, — выпаливает он, чувствуя, как внутри разливается гордость. Он помнит! Всё помнит! (Поле... дерево... лошадь... дом... небо) Русское царство не улыбается, но в уголках его губ прячется что-то тёплое. — А теперь сложнее. Скажи: «Я вижу лошадь, которая бежит по полю». РИ морщит лоб. Это уже не просто слова, а целое предложение! Он собирает его в голове по кусочкам, шевелит губами, пробует вслух: — Ich sehe das Pferd, das... das... (Я вижу лошадь, которая... которая...) — Das über das Feld läuft, — подсказывает отец. (Которая по полю бежит) — Das über das Feld läuft, — повторяет РИ, и предложение наконец складывается. — Ich sehe das Pferd, das über das Feld läuft. (Я вижу лошадь, которая бежит по полю) Русское царство кивает. — Хорошо. А теперь: «Я вижу дом, который стоит у реки». РИ думает дольше. Река — der Fluss. У реки — am Fluss. Стоит — steht. — Ich sehe das Haus, das am Fluss steht, — произносит он медленно, но уверенно. (Я вижу дом, который стоит у реки) — Am Fluss, — поправляет отец. — Не an dem, а am. Сокращённая форма. Но в целом верно. РИ выдыхает. «Экзамен», кажется, идёт неплохо. Но Русское царство продолжает: — Теперь расскажи мне о себе. На немецком. Кто ты, откуда, сколько тебе лет, что ты любишь. РИ зажмуривается на секунду, собираясь с мыслями. Потом он открывает глаза и начинает, старательно выговаривая каждое слово: — Ich heiße Russisches Reich. Ich komme aus Russische Länder. Ich bin acht Jahre alt. Ich liebe... — он запинается, ища подходящее слово. — Ich liebe es, mit meinen Freunden zu spielen. Ich liebe Pferde. Ich liebe... — он смотрит в окно, на проплывающие мимо чужие земли, и вдруг говорит: — Ich liebe es, neue Länder zu sehen. (Меня зовут Российская империя. Я из русских земель. Мне восемь лет. Я люблю... я люблю играть с моими друзьями. Я люблю лошадей. Я люблю... я люблю видеть новые страны) Русское царство молчит секунду, потом его губы трогает едва заметная улыбка. — Neue Länder zu sehen, – повторяет он. — Хорошо сказано. А теперь скажи то же самое, но медленнее и чётче. Никто не будет ждать, пока ты вспомнишь слово, – с ноткой строгости добавил мужчина. Мальчик вздыхает, но послушно начинает заново, проговаривая каждую фразу медленно, стараясь, чтобы звуки ложились ровно. Отец слушает внимательно, иногда поправляет — то артикль, то окончание, то произношение. — Acht, — повторяет он, когда РИ в пятый раз говорит acht с мягким русским «ч». — Не «ачть», а acht. Горлом. Acht. (Восемь) — Acht, — старается РИ, чувствуя, как язык упирается в нёбо. — Acht Jahre. (Восемь лет) — Лучше. Ещё раз. — Acht Jahre. — Хорошо. Продолжай. РИ продолжает, уже устало, но упрямо. Ich liebe Pferde. Ich liebe es, mit Freunden zu spielen. Он чувствует, как слова начинают путаться, язык устаёт, но останавливаться нельзя. Отец не разрешает. А уже когда РИ заканчивает в третий раз, Русское царство наконец кивает и откидывается на сиденье. — Достаточно. Отдыхай. РИ выдыхает и снова прилипает к окну, но теперь уже не только чтобы смотреть, но и чтобы скрыть довольную улыбку. Он справился и всё помнит. И даже сложные предложения получились, хотя практики не было давно за ненадобностью. Но сейчас.. совсем скоро понадобится! За окном проплывают новые земли, и РИ шепчет про себя, глядя на них: Das Feld, der Baum, das Haus. (Поле, дерево, дом) Слова теперь кажутся не чужими, а почти своими, но, русский язык все же больше по душе. На следующий день экзамен продолжается, но теперь уже не заученные фразы, а разговор. Русское царство спрашивает, сын отвечает. О чём угодно: о погоде, о дороге, о том, что он видел в окно. Отец задаёт вопросы быстро, не давая времени на раздумья, и РИ учится отвечать не задумываясь, как на родном языке. — Wie ist das Wetter heute? (Какая сегодня погода?) — Die Sonne scheint. Es ist warm. (Солнце светит. Тепло) — Was siehst du jetzt? (Что ты видишь сейчас?) — Ich sehe einen Bauernhof. Dort sind Kühe und Schafe. (Я вижу ферму. Там коровы и овцы) — Wie viele Schafe? (Сколько овец?) — Fünf... nein, sechs! Sechs Schafe. (Пять... нет, шесть! Шесть овец) — Was machen die Schafe? (Что делают овцы?) — Sie... sie grasen. Sie fressen Gras. (Они... они пасутся. Они едят траву) Русское царство кивает, и РИ чувствует, как язык начинает слушаться всё лучше. Слова больше не нужно вылавливать из головы — они приходят сами, складываются в предложения, текут легко, почти как дома на русском. Отец закрывает книгу с характерным хлопком и убирает ее в сумку. — Готов. Завтра будешь говорить с империей сам. Царевич сглатывает, но все таки кивает. Внутри всё сжимается, но где-то глубоко теплится гордость. Он справится. Ради отца. Наконец-то они въезжают в земли Священной Римской империи. РИ чувствует это раньше, чем видит. Воздух становится другим.. чище, что ли, прозрачнее. Или просто кажется от волнения. Он снова прижимается к окну, и теперь ему хочется смотреть за всем новым и не отрываться. Здесь всё иначе. Города больше, чем он видел раньше, улицы шире, дома выше. Люди одеты иначе — женщины в чепцах, мужчины в камзолах и с кружевными воротниками. На перекрёстках стоят каменные статуи святых, и Российская империя разглядывает их, запрокидывая голову. — Батюшка, а здесь всегда так... красиво? — спрашивает он, и сам слышит в своём голосе благоговение. — Здесь старая земля, — отвечает Русское царство. — Здесь каждый камень помнит римлян, рыцарей, да императоров. Здесь история старше, чем во многих других местах. РИ кивает, но не совсем понимает. Он чувствует только, что попал в другой мир. Мир, где всё построено на века, где каждая улица хранит чьи-то шаги, где даже воздух кажется пропитанным важностью и чем-то более развитым. Карета въезжает в Кёльн, и РИ смотрит во все глаза. Город оказывается больше, чем он ожидал. Улицы здесь узкие, мощёные, дома жмутся друг к другу, образуя тенистые проходы. В воздухе пахнет рекой, рыбой и свежим хлебом — на углу, прямо под открытым небом, стоит пекарня, и РИ провожает взглядом румяные буханки на деревянных полочках. — Рынок, — поясняет отец, показывая на площадь, где кипит торговля. — Здесь торгуют всем: рыбой, мясом, зеленью, тканью, посудой. РИ вертит головой, стараясь ничего не упустить. У них в Царстве тоже много рынков, больше ему нравилась как раз таки ярмарка праздничная, чем обыденная. Женщины в белых чепцах перекликаются из окон, перекидываясь корзинами на верёвках. Мальчишки гоняют тряпичный мяч прямо на мостовой, не обращая внимания на окрики прохожих. Старуха в тёмном платке торгует цветами с тележки.. Карета поворачивает, и перед ними открывается длинная набережная. Рейн. Река широкая и серая под облачным небом. По ней плывут баржи с товарами, лодки рыбаков, большие торговые суда с разноцветными флагами. — Батюшка, а это что за замок? — спрашивает РИ, показывая на мощное строение на противоположном берегу. — Это курфюршеский дворец, — отвечает Русское царство. — Там живёт человек, который правит этими землями. Но мы едем не туда. Наша цель — резиденция империи, она в другой части города. Карета въезжает в узкие улочки, где дома нависают так близко, что, кажется, можно дотянуться рукой из одного окна до другого. РИ смотрит на резные деревянные балки, на вывески лавок, на вывешенное из окон бельё. Здесь жизнь кипит.. — Батюшка, а они все говорят по-немецки? — Почти все. Но ты не бойся, ты уже знаешь достаточно. Ты готов. Мальчик кивает, трогает золотой крестик под рубахой, закрывает глаза и сжимает его в кулаке. Он молится, ведь переживает. Карета проезжает под каменной аркой, и они оказываются на просторной площади. Здесь уже не так тесно и шумно. В центре площади стоит фонтан с бронзовым всадником, вокруг него выстроены скамейки, на которых сидят горожане. А напротив — высокие кованые ворота. — Резиденция, — говорит Русское царство. РИ смотрит на ворота, на герб над ними — чёрный двуглавый орёл на золотом поле — и чувствует, как сердце начинает биться чаще, будто сейчас же выпрыгнет. Дворец Священной Римской империи огромен. РИ смотрит на него, задрав голову, и чувствует себя ничтожным. Стены из тёмного камня, башни с острыми шпилями, ворота, украшенные резьбой, — всё здесь внушает уважение и трепет. Лакеи в ливреях распахивают тяжёлые двери, и РИ входит внутрь, стараясь держаться прямо, как учил отец. Русское царство идёт впереди, его шаги уверенные и спокойные. Мальчик спешит за ним, стараясь не отставать, но глаза разбегаются. Здесь всё блестит — мраморные полы, золочёные рамы, хрустальные подвески на люстрах. Его собственные сапоги кажутся слишком грязными для этого великолепия, хотя Фёкла чистила их до блеска перед самым выходом. — Сын, — тихо говорит Русское царство, не оборачиваясь. — Держи голову. Ты не гость, ты — страна. РИ расправляет плечи. Подбородок поднимается выше. Взгляд вперёд. Они проходят через кучу залов — один больше другого, один богаче другого. Российская Империя успевает заметить портреты на стенах, огромные камины, в которых пылает огонь,хотя на улице тепло, и ковры такие толстые, что ноги тонут в них. В приёмном зале их ждёт Священная Римская империя. Он старше, чем РИ ожидал. Не по виду — как человек ему, наверное, лет сорок, но чувствуется в нём что-то древнее, тяжёлое, как груз веков и полная старость, смешанная с мудростью. Одет богато, но строго, в тёмно-красный бархат и золото. Лицо усталое, но глаза внимательные, цепкие, многовековые. — Русское царство, – говорит он, и голос его низкий, раскатистый, как колокол. — Рад приветствовать тебя в моём доме. — Благодарю за гостеприимство, — отвечает Русское царство, кланяясь. Он ненавидел это, кланяться, унижаться и когда обращались на ты, будто места тебе совсем нет, – Позволь представить моего сына. Он легонько подталкивает РИ вперёд. РИ делает шаг, кланяется — ровно настолько, насколько учили, не ниже, не выше. — Ich heiße Russisches Reich, — говорит он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ich komme aus Russland. (Меня зовут Российская Империя. Я из России) Священная Римская империя смотрит на него долго, внимательно. В его взгляде нет насмешки, но нет и тепла. Просто оценка. Взвешивание. — Хорошо говоришь, — произносит он наконец. — Для ребёнка из такой дали. РИ не знает, что на это ответить, и просто молчит, сохраняя лицо. С одной стороны его будто унизили и похвалили одновременно. Русское царство кладёт руку ему на плечо — коротко, ободряюще. Священная Римская империя переводит взгляд на отца. — Твой сын может присоединиться к моим ученикам. Они сейчас во дворе. Пусть познакомится. Он делает жест рукой, и лакей распахивает высокую дверь, ведущую в сад. РИ чувствует, как сердце ухает куда-то вниз. Сейчас. Сейчас он выйдет туда, где ждут другие. Другие дети-страны. — Иди, — тихо говорит Русское царство. — Я буду здесь. РИ делает глубокий вдох, поправляет воротник (так, как видел когда-то у отца), и выходит в сад. Солнце бьёт в глаза, и РИ щурится, привыкая к свету после полумрака дворцовых залов. Двор огромен. Гравийные дорожки, мраморные статуи, фонтан в центре. И дети. Повсюду дети. Они играют, бегают, кричат, смеются — и всё это чужое, незнакомое и новое. Царевич стоит на верхней ступени лестницы, и никто его не замечает. Он медленно спускается, оглядываясь. Мальчишки и девчонки в ярких камзолах, с короткими и длинными волосами, с гордыми и любопытными лицами. Все они были ученики. Все они — страны, что входят в великую империю. Мальчик знает это, потому что отец рассказывал: Бавария, Саксония, Ганновер, Вестфалия и другие имена кружатся в голове, но в лицо он их не знал и не видел. Он пробует подойти к одной группе — мальчишки играют в мяч, перебрасываясь кожаным круглышом. — Guten Tag, — говорит блондин на немецком, стараясь, чтобы это звучало приветливо. (Добрый день) На него смотрят двое, а третий даже не оборачивается. — Ты кто? — спрашивает один, с веснушками на носу. — Российская империя, — отвечает РИ, выпрямляясь. Мальчик переглядывается с приятелем. Тот пожимает плечами. — Не слышал о такой. — И я не слышал, — поддакивает другой. — Она далеко, — объясняет РИ. — За лесами, за горами.. — А, — говорит тот, что с веснушками теряя интерес. — Дикая страна! И они отворачиваются, продолжая игру. Мяч летит мимо, никто не предлагает РИ присоединиться. Он стоит так с секунду, потом идёт дальше. У фонтана собралась другая компания — они что-то оживлённо обсуждают, показывают друг на друга, смеются. РИ подходит ближе. — Guten Tag, — говорит он. Молчание, пока несколько смотрят на него, а один демонстративно отворачивается. — Я Российская империя, — продолжает РИ, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Поздравляем, — бросает один из них, тот, что смотрел. — А мы Бавария. И что теперь? Они отходят, оставляя РИ одного у фонтана. Он сжимает кулаки. В горле встаёт ком. Но он не плачет, хотя хотелось. Он не будет плакать. Отец сказал: держи голову. Царевич пробует снова. И снова. И снова. Каждый раз одно и то же. На него смотрят, спрашивают, кто он, и теряют интерес, услышав «Россия». Слишком далеко. Слишком чужая и слишком дикая. Кто-то откровенно смеётся ему в лицо. Кто-то не удостаивает даже взглядом. Один мальчик, услышав его имя, говорит: «А, это где медведи по улицам ходят», и все вокруг смеются. Россия не выдерживает и убегает прочь. Он находит пустое место в тени старого дерева, садится на траву и обхватывает колени руками, да смотрит на суету вдали: там, в центре двора, самая большая толпа. Кто-то фехтует. РИ слышит звон шпаг и аплодисменты. Он поднимает голову и смотрит туда. В центре круга стоит мальчик лет девяти в безупречном тёмно-синем мундире. Его движения быстрые, точные, отточенные. Шпага в его руке будто бы продолжение тела. Противник за противником выходят против него и проигрывают. Толпа ликует. — Австрия! Австрия! — скандируют мальчишки. Австрийская империя. Самый опытный. Самый сильный. Тот, кого все любят. РИ смотрит на это и чувствует, как внутри поднимается что-то горькое. Зависть? Нет, обида, что ему не нашлось местечка. Даже соскучился по Родине, где его все любят, а его товарищи готовы за него идти горою, как и он за них, возглавляя. И тут он замечает его. Под тем же деревом, в нескольких шагах от него, сидит другой мальчик. Один. Он тоже не участвует в общей игре. РИ разглядывает его краем глаза. Чёрные волосы, гладко зачёсанные назад. Лицо острое, бледное. Одежда тёмная, строгая, без единого пятнышка, только пуговица на воротнике хлипло держится. Рядом с ним на траве лежит шпага — настоящая, взрослая и тяжёлая. Мальчик не смотрит на толпу. Он смотрит туда же, куда только что смотрел РИ — на Австрию в центре круга. Но в его взгляде нет восхищения. Только холодная, тяжелая злость или зависть. Но сейчас у РИ нет времени разглядывать его. Мальчик с веснушками снова появляется перед ним, теперь уже с целой свитой. — Ты всё ещё здесь, дикий? – говорит он, и в голосе его нет ничего, кроме желания позабавиться. — Иди отсюда. Здесь не твоё место. Кто-то за его спиной смеётся. РИ встаёт, сжимая кулаки. Кровь приливает к лицу. В ушах звенит от обиды. Он смотрит на рыжего, потом на толпу, потом на Австрию, который стоит в центре круга, принимая поздравления. Самый лучший. Самый опытный. А ведь РИ тоже такой, только у себя на Родине! И Российская Империя выкрикивает, не думая: — Я вызываю тебя на бой! — он показывает на Австрию. — На шпагах. Сейчас! Толпа затихает. Австрия поворачивается, поднимает бровь. — Ты? — переспрашивает он, и в голосе нет насмешки, только искреннее удивление. — Ты умеешь держать шпагу? — Умею, — отвечает РИ, хотя руки уже дрожат. Кто-то из толпы протягивает ему лёгкую учебную шпагу. РИ берёт её, сжимает рукоять. Пальцы уже скользкие от пота и влажные. Австрия выходит в центр, держа свою шпагу небрежно, как трость. Он явно не воспринимает это всерьёз, пока вокруг уже собирается толпа. Все хотят посмотреть, как гость из диких земель опозорится. РИ делает глубокий вдох. И вспоминает каждое занятие с отцом. Ранние утра, когда солнце только поднимается, а на траве ещё лежит роса. Деревянная шпага, которая с каждым годом становится легче, потому что руки крепнут, а иногда заменяется на настоящий меч! Отец не давал поблажек. Никогда. — Ты не просто мальчик, — говорил он, отбивая очередной удар. — Ты — страна. Ты должен уметь защищать себя и свой народ, свои интересы. И бил по пальцам, если РИ зевал. И заставлял повторять одно и то же движение сотни раз. Сотни. Тысячи раз! Теперь, стоя в кругу чужих мальчишек, с чужой шпагой в руке, РИ чувствует, как мышцы помнят каждое движение. Раньше, чем голова успевает подумать. Австрия делает первый выпад. Красивый, быстрый, уверенный. РИ отбивает почти не глядя — рука делает это сама. Противник поднимает бровь: он удивлен. Делает ещё выпад, потом ещё. Царевич отступает, отбивает, снова отступает. Шпага в руке тяжёлая, не такая, как дома, но тело подстраивается само. Австрия ускоряется. Его удары сыплются градом, и РИ чувствует, как силы уходят. Но он не сдаётся. Он помнит, как отец говорил: «Не думай. Отбивай. Иначе отбивать будут купола на твоих похоронах!». И вдруг он видит это мгновение: Австрия заносит шпагу для удара, и на секунду его левый бок открыт. Всего на секунду, но Российская империя делает выпад. Выпад резкий, короткий, как учил отец. Шпага скользит по лезвию Австрии, отводит его в сторону, и РИ вкладывает всю силу в удар по руке противника. Шпага Австрии вылетает из его пальцев, звенит о брусчатку. Тишина. Такая тишина, что слышно, как шуршит гравий под ногами РИ, который опускает шпагу, тяжело дыша.Он победил. Или все таки проиграл? Но вместо радости — пустота. И чей-то взгляд, тяжёлый, колючий, который он чувствует спиной. Он оборачивается. А под деревом, где раньше сидел тот мальчик с чёрными волосами, теперь пусто. Он стоит. Прислонившись к стволу, скрестив руки на груди. Шпага в ножнах, лицо непроницаемое. Но глаза... Глаза горят. В них — что-то странное, чего Царевич не может разобрать. Но разбирать и некогда. — Как ты это сделал? — доносится чей-то голос. — Это случайность! — Австрия, ты в порядке? Мальчишки бросаются к Австрии, окружают его кольцом, хлопают по плечам и поднимают его шпагу, подают ему. Австрия берёт её, криво улыбается, говорит что-то — и все смеются, будто ничего не случилось, будто это была просто шутка, небольшая оплошность, которую надо забыть. И Никто не смотрит на РИ. Никто. Он стоит один посреди пустого круга, с чужой шпагой в руке. Его победа ничего не изменила. Его всё равно не замечают. Его всё равно не хотят замечать, что сильно било по самолюбию мальчика. Хватка слабеет, шпага падает со звоном на землю. Он разворачивается и уходит. Царевич почти доходит до угла дворца, когда замечает его снова. Дерево, но уже другое. Мальчик с чёрными волосами стоит, прислонившись к стволу, шпага в ножнах, руки скрещены на груди. Он смотрит на РИ — и РИ останавливается. Вблизи он ещё более колючий, чем казалось издалека. Чёрные волосы блестят на солнце, лицо острое, бледное, губы сжаты в тонкую линию. Глаза — холодные, стального цвета рассматривают РИ с ног до головы, оценивают и будто взвешивают. РИ делает шаг к нему. — Привет, – говорит он, протягивая руку. — Я Российская империя. А ты? Пруссия не берёт руку. Не двигается вообще, да Только что и делает, так это смотрит. — Чего тебе? — голос ровный, безразличный. РИ опускает руку, которая от неловкости задрожала по неволе, но не отступает. — Ты один тут все время, — говорит он. — Почему? Пруссия хмурится. На лице его мелькает что-то — удивление? раздражение? Но оно тут же исчезает. — Это не твоё дело, –отрезает он, — Иди к другим. — Я не хочу к ним, — говорит РИ тихо, опуская взгляд в землю. Пруссия смотрит на него долго, изучающе. В его взгляде — насмешка, но какая-то горькая, совсем невесёлая.Даже сочувственная и понимающая. — Победил Австрию, – говорит он медленно, как будто пробуя слова на вкус. — При всех да с первого раза. Думаешь, это что-то значит? — Я... — начал было Царевич, но мальчишка перебивает. — Это ничего не значит! Ты просто везучий болван без капли дисциплины и умений. Австрия расслабился, вот и всё. А ты... — он усмехается, и усмешка выходит кривой, злой. — В ваших краях вообще знают что такое оружие? Небось все кулаками да копьями с камнями деретесь, дикари. РИ молчит. Слова бьют больнее, чем хотелось бы. Он открывает рот, чтобы ответить что-то, но Пруссия уже отталкивается от дерева, встаёт в полный рост. Он выше России, причем на пол головы. — Не лезь ко мне, — бросает он, поправляя воротник. Он поворачивается и уходит быстрым, жёстким шагом. Рука машинально одёргивает манжеты — жест, который РИ уже запоминает. И в этот момент, когда Пруссия делает шаг, с воротника срывается пуговица. Маленькая, тёмная и блестящая. Она падает на гравийную дорожку, тихо звякнув, и замирает. Пруссия не замечает. Он уходит, не оглядываясь, исчезает за углом дворца. РИ смотрит ему вслед. Потом переводит взгляд на пуговицу. Она лежит на белом гравии: чёрная и блестящая. Он подходит, нагибается, поднимает. Пуговица тяжёлая, тёплая от солнца. Он вертит её в пальцах, рассматривает. Простая, без узоров, но добротная. Прусская, кажется. Он поднимает голову, а того мальчика уже нет. Только пустой угол дворца и чужие голоса за спиной. РИ сжимает пуговицу в кулаке и идёт туда, где скрылся тот странный, колючий мальчик и мысленно обзывает его ежиком за такие слова. Он ищет его до самого вечера. Сначала РИ обходит весь двор — каждую аллею и скамейку, каждую статую. Заглядывает под все деревья, за все кусты. Пуговица лежит в кармане, и РИ то и дело трогает её, проверяя, не выпала ли, а то поиски станут бесполезными. Того незнакомого мальчика нигде нет. Он спрашивает у девчонок, что попадаются на пути, описывая им внешность мальчика.Те пожимают плечами, отворачиваются, смеются. — Пруссак? А зачем он тебе? Он всегда один, понятия не имеем, где отшельника этого искать. Царевич вздыхает и идет дальше. Он спрашивает у слуг. Те качают головами, говорят, что не видели. Он поднимается на галереи второго этажа, откуда видно весь двор. Сверху двор кажется чужим, плоским, чужие дети кажутся маленькими игрушками. Пруссака нигде нет. Зато, теперь знает его имя. Солнце клонится к закату, а тени становятся длинными. Двор пустеет. Мальчишки расходятся по комнатам, зовут друг друга ужинать, смеются, хлопают дверями. РИ возвращается туда, где всё началось. К старому дереву. Пруссии нет. Он садится на траву, прислоняется спиной к стволу и смотрит на пустую дорожку, где сегодня упала пуговица. Достаёт её из кармана, вертит в пальцах: она всё ещё тёплая — от его руки, от солнца, которое садится за крыши дворца. РИ сидит в темноте, слушает, как затихает дворец. Где-то вдалеке слышны голоса и лязг посуды. В общем: жизнь. А здесь, под деревом, тихо. Так тихо, как сегодня утром, когда он только приехал. Он думает о колючем мальчике с холодными глазами, который смотрел на него с такой злостью. О том, как тот стоял у дерева, скрестив руки, и смотрел на бой. О том, как он говорил про дисциплину. О том, как уходил, поправляя воротник, но потерял пуговицу. О колких его словах о том, что Россия — дикая страна. Но тольео почему все так думали? Это сильно било по самооценке юного наследника, это буквально оскорбляло его семью.. отца.. и мать. От воспоминания, от того что он далеко от дома стало тошно и плохо. Блондин не сдержался. На уголку глаза образовались кристаллики слез, которые тут же потекли ручьем по щекам, делая их красными. Мальчик стал рыдать громче: взахлеб, судорожно протирая кулаками лицо и ругая себя за то, что сорвался, что ослушался отца. И за то: что не смог защитить его имя и отстоять репутацию русской семьи.