Васильки и запах пороха

Пруссия проснулся затемно и долго лежал, все время глядя в потолок. Вчерашний день не выходил из головы. Тот мальчик — Российская империя — с золотыми кудрями и васильковыми глазами, который победил Австрию. Он же потом и подошел к нему под деревом, протянул руку, а Пруссия нагрубил и ушел. Русский искал его весь вечер — Пруссия узнал об этом случайно от слуги, из-за чего стало стыдно. Он совсем не понимал, что делать с этим. Не знал, что думать об этом мальчике. Почему он вообще к нему подошел, зачем искал? Что ему нужно? Но в голове были только вопросы, никак не ответы. Пруссия встал, оделся, привычно поправил манжеты и воротник. Нащупал пальцами две пуговицы на месте — всё в порядке. Сегодняшний день обещал быть долгим и менее стыдливым: пуговицы новые пришиты. В коридоре его перехватил Австрия. — Ты уже встал? – спросил брат, и в голосе его Пруссия услышал ту самую нотку, которую ненавидел: осторожную, примирительную. — Я как раз хотел тебя позвать. Отец говорит... — Я знаю, что он говорит, – перебил Пруссия, не сбавляя шага. Австрия вздохнул, но пошел следом. — Ты мог бы хоть выслушать. — Зачем? Я и так всё понял: Российская Империя остался, меня припахали к нему, чтобы я был «полезным». Или чтобы он научил меня чему-то? Или чтобы я научил его? Какая разница, теперь мне с ним возиться. — Разница есть, – сказал Австрия. — Отец не стал бы просто так... — Твой отец, – резко обернулся Пруссия, — делает только то, что выгодно ему или его государству. Если он решил, что этот дикарь может быть полезен, значит, так тому и быть. А меня никто не спрашивает. Австрия остановился. И Пруссия тоже замер, чувствуя, что сказал лишнее. Но брат не обиделся: Он только посмотрел на Пруссию долгим и тяжелым взглядом. — Ты всегда так думал? – спросил он тихо. — Что отец... что мы все.. только используем тебя? Пруссия отвернулся. — А разве нет? — сказал он глухо. — Я хороший фехтовальщик, но в круг меня никто не зовет. Я силен, но со мной никто не играет. Я нужен только когда надо кого-то победить. Или когда надо «поучиться друг у друга». Как сегодня, или это не походит на пример? Австрия молчал. Потом он подошел ближе и положил руку на плечо брата. Пруссия дернулся, но все же не отстранился. — Я звал тебя, – сказал Австрия. — Много раз. Ты всегда отказывался. — Потому что я не хочу быть вторым, — вырвалось у Пруссии. — Я не хочу стоять рядом с тобой, когда все смотрят на тебя. Я не хочу быть «тоже хорошим, но не таким, как Австрия». Я лучше тебя. Но никто этого не видит, потому что ты — ты, а я — просто Пруссак, который всегда за тенью лучезарного наследника. Слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. Пруссия замер в понимании чего наговорил. Но Австрия на удивление не рассердился. Он убрал руку, отошел на шаг и посмотрел на брата спокойно, даже без обиды. — Хорошо, – сказал он. — Тогда докажи это. Не мне. Ему: Российской Империи. Он победил меня вчера — так победи его сегодня. И посмотрим, кто лучше. Пруссия поднял голову. В глазах Австрии не было насмешки. Только вызов. Спокойный, но твердый вызов. — Идет, – сказал Пруссак. РИ теп временем уже ждал их на плацу. Он стоял у стены, перебирая в руках шпагу, и, когда увидел идущих к нему Австрию и Пруссию, улыбнулся. Вот только улыбка у него была странная — немного кособокая, с легкой асимметрией: левый уголок губ поднимался чуть ниже правого, отчего лицо казалось то ли сонным, то ли чуть насмешливым. Пруссия заметил это еще вчера, но тогда не придал значения. Сейчас, при ярком утреннем свете асимметрия была заметнее — не уродливая, просто какая-то неправильная, словно лицо когда-то сломали, а потом собрали, но не до конца ровно.. Но вот почему-то эта неправильность делала его... симпатичным. Немец поймал себя на этой мысли и тут же отбросил её, считая за глупости. — Доброе утро, – сказал РИ, и голос его был спокойным, без той вчерашней радостной взволнованности. — Я думал уже, вы не придете и решили надо мной пошутить. — Пришли, – буркнул Пруссия, останавливаясь в нескольких шагах. — Нас прислали, – добавил Австрия, и в его голосе Пруссия уловил легкую насмешку над собой. — Пруссия хочет с тобой сразиться. РИ поднял брови и перевел взгляд на своего неудавшегося во вчерашнем знакомстве нового противника. — Хочешь? Пруссия тут же выпрямился, когда к нему обратились. — Я хочу посмотреть, была ли твоя вчерашняя победа случайностью,–сказал он, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал ровно. — Не была, – ответил РИ. — Но если хочешь проверить — давай. Он вышел в центр плаца и встал в стойку. Пруссия сделал то же самое. Австрия отошел к стене, скрестил руки на груди. — Начинайте, – сказал он. Они сошлись: Пруссия атаковал первым — быстрым и резким выпадом, который обычно не оставлял противнику шанса. Но РИ ушел в сторону, и шпага Пруссии рассекла воздух. Пруссия атаковал снова, потом еще раз — РИ уклонялся, отступал, но не падал и не нападал. — Ты только убегаешь? – бросил Пруссия, делая очередной выпад. — Я смотрю, как ты двигаешься,– ответил РИ, отбивая очередной удар. — И что, насмотрелся? — Почти! Пруссия разозлился: Он ускорился, удары посыпались градом — резкие, точные, поставленные. РИ отступал, отбивал, снова отступал, и Пруссия чувствовал, как начинает уставать, а РИ всё еще держится. — Ну же! – крикнул Пруссия, делая обманный выпад. — Атакуй! РИ не атаковал: Он ждал. И когда Пруссия, увлекшись, чуть открылся, РИ сделал тот самый удар — короткий, резкий и некрасивый, дикий. Шпага Пруссии дернулась в его руке, но он удержал её. Едва удержал. Мальчишки замерли, глядя друг на друга. Пруссия тяжело дышал, РИ тоже. — Ты почти попал, – сказал Пруссия. — Ты почти удержал, – ответил РИ. Они смотрели друг на друга секунду, потом Пруссия опустил шпагу. — Откуда у тебя эта техника? – спросил вдруг он. — Кто тебя научил? РИ опустил шпагу, вытер лоб рукавом. — Отец, – сказал русский,— Он учил меня с пяти лет. — С пяти? – переспросил Пруссия. — На чем? — Сначала на палках, потом на деревянных мечах, потом на настоящих. Пруссия фыркнул в презрении. — Настоящих? Он дал тебе в руки настоящий меч? — Когда мне исполнилось семь, – кивнул РИ. — Сказал, что я готов. — Это сумасшествие, – сказал Пруссия. — В семь лет — настоящий меч? Он мог тебя убить. РИ посмотрел на него. В этот момент на лице его мелькнуло что-то — тень, быстро прошедшая. Левая бровь чуть дернулась, уголок рта опустился ещё ниже, на секунду сделав лицо почти что перекошенным. Но тут же всё вернулось на место. — Мог, – сказал он спокойно. — Но не убил. За это я ему благодарен. Пруссия молчал. Он думал о своём отце, который никогда не брал в руки шпагу, чтобы учить его. Который нанимал учителей, а сам тем временем уезжал на войны. Который говорил: «Становись сильнее» — и уходил. — А если ты ошибался? – спросил он. — Он наказывал тебя? РИ покачал головой. — Нет. Он говорил: «Ошибись сейчас, когда я рядом. Потом будет поздно». – цитировал мальчишка слово в слово. — Твой отец... – начал пруссак и замолчал. Потом спросил: — Он всегда так с тобой занимается? — Почти каждое утро, – повторил РИ. — Даже когда болел: страна не может себе позволить слабость. Даже маленькая страна. Особенно маленькая. — А если ты устал? – спросил Пруссия. — Если тебе не хочется? — Тогда он говорит: «Хочешь — не хочешь, враги не спрашивают». И мы продолжаем тренировку. Пруссия смотрел на него. На этого русского, который говорил о своём отце с таким спокойным, ровным уважением. Который не жаловался, но и не хвастался, просто рассказывал, как будто это было самым обычным делом в мире. Смотрел на его лицо — с этой легкой, почти незаметной асимметрией, которая делала его не таким, как все, и почему-то притягивала взгляд. Австрия ушел через час — его позвали к отцу. Перед уходом он посмотрел на Пруссию, потом на РИ, кивнул и ушел, оставив их вдвоем наедине. Плац тут же опустел. Солнце поднялось уже высоко, и тени стали короткими, резкими. Пруссия стоял у стены, прислонившись спиной к тёплому камню, и смотрел, как РИ перевязывает сбитые пальцы. — И каждый день так? – спросил немец, добавляя— Кровь, мозоли да синяки? РИ поднял голову, усмехнувшись. — Не каждый день, – сказал он. — Иногда бывают перерывы. Когда отец в отъезде по делам. — А когда он в отъезде, ты не тренируешься? — Тренируюсь, – РИ усмехнулся. — Просто не с ним. С нянькой. — С нянькой? — переспросил Пруссия. — Она что, умеет фехтовать? — Нет, конечно нет! – РИ покачал головой. — Она умеет ругаться, когда я что-то да учудю. И причитать, что «батюшка убьёт, если увидит». И перевязывать. Я тренируюсь со своим войском: купеческие и прочие дети. Пруссия не удержался — усмехнулся. Коротко, хрипло, почти неслышно. — А твой отец не убьёт? - спросил он. — Нет, – РИ улыбнулся своей кривоватой улыбкой. — По крайней мере, еще не убил. Пруссия помолчал, глядя на его лицо. Спросить или нет? Он не хотел казаться любопытным. Но вопрос крутился на языке, а взгляд всё цеплялся за эту легкую асимметрию — левый уголок губ чуть опущен, левое веко чуть приспущено. Почти незаметно, но бросается в глаза. Но и не уродливо.В ней было что-то... Пруссия не знал, как это назвать. Необычное, даже живое. Неправильное, но от этого ещё более настоящее. Ему нравилось на это смотреть. Нравилось, хотя он не мог объяснить почему. Диковинка. — Что у тебя с лицом? – спросил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без насмешки. РИ замер, а улыбка сползла с его лица. На секунду Пруссия испугался, что обидел его, но РИ не рассердился. Он только посмотрел куда-то в сторону, и тихо сказал. — Я был маленький. Очень маленький. В Москве бунтовали стрельцы. Отец уехал усмирять, а меня оставил во дворце. Но бунтовщики прорвались на площадь. Они... — он замолчал, и Пруссия увидел, как его левый глаз начал мелко подрагивать. Левая бровь поползла вверх, уголок рта опустился, и лицо стало перекашиваться — медленно, страшно, неузнаваемо. — Они потребовали меня. Тогда Москва опустила меня с балкона над войском и уронила. Они Кричали, что убьют «царёва отродья». Меня удержали и я так и висел..Мне казалось, что с целую вечность. Он замолчал. Левая половина его лица продолжала жить своей жизнью — глаз дёргался, уголок губ дрожал, лицо было перекошено так, что Пруссия на секунду испугался. Но даже сейчас, в этом ужасном перекосе, когда лицо РИ становилось почти неузнаваемым, Пруссия вдруг подумал: а ведь всё равно в нём есть что-то... Он не договорил мысль, потому что РИ глубоко вздохнул и закрыл левую часть лица ладонью. Асимметрия уменьшилась, но не исчезла совсем — осталась та самая легкая, почти незаметная кривизна, которая была у него всегда. — Отец приехал через два дня, – сказал РИ уже спокойнее. — Он убил всех, кто участвовал. А я... я с тех пор такой. Врачи говорят, что это от страха. Когда я спокоен — почти не заметно. Когда злюсь или пугаюсь — перекашивает всего. Отец говорит, что это плата за то, что я остался жив.. Пруссия молчал. Он смотрел на РИ — на его лицо, которое теперь снова было почти ровным. И думал о том, что этот мальчик, который улыбается своей кривоватой улыбкой и говорит «доброе утро», висел с балкона над штыками солдат, которые хотели его убить. Когда ему было... сколько? Год или Два? И ещё он думал о том, что эта кривизна, которая должна была бы пугать или отталкивать, почему-то не отталкивает, а напротив. В ней было что-то... Пруссия не знал, как сказать. Что-то, что делало РИ не просто красивым, а запоминающимся. Неправильным — и от этого живым. Настоящим, прекрасным. — А сейчас? – спросил он. — Сейчас ты боишься? РИ поднял голову, убирая руку с лица. — Нет, – сказал он. — Сейчас я умею драться. И у меня есть отец. И... — он посмотрел на Пруссака, и на его лице снова появилась та самая кривоватая улыбка, от которой у Пруссии внутри что-то странно и приятно ёкнуло, — кажется, у меня появился друг. Пруссия хотел сказать, что они не друзья и он не собирается ни с кем дружить, что это всё глупости. Но посмотрел на лицо РИ, его улыбку, детскую, на первый взгляд наивную и глупую, но такую искреннюю, и не сказал. — Завтра, – сказал парень вместо этого, — покажешь мне тот удар ещё раз. Медленно, потому что я хочу его выучить. — Хорошо, – кивнул РИ. Пруссия повернулся и пошёл к выходу. Он так и ушёл, не оглядываясь. Но всю дорогу до своей комнаты он думал о кривой улыбке и о том, почему она так сильно ему нравится.