Моя цветущая боль

Лёгкие будто выворачивало наизнанку, как при запущенной пневмонии. Пальцы дрожат, цепляясь за края раковины, как за последний якорь в этой жизни. Хотя после такого диагноза можно было и сразу в окно. Ханахаки. Физическая боль от неразделённой любви. Любви к Илье Малинину. Петя уже и не помнит, когда это началось. Когда после тренировок началась слишком сильная отдышка, в какой момент жизни его грудь начала пронзать острая боль. Когда впервые в его ладонях оказались совсем ещё маленькие лепестки. Когда случилось начало конца. Но с каждым днём становилось все хуже и хуже. Гуменник снова заходится в кашле, по щекам текут горячие слезы, желудок сводит, а из горла вылетают цветки гортензии. Нежно голубые, с багровыми пятнами крови, которые уже собрались в шарики. Слишком маленькие для настоящих цветков гортензии, но слишком большие, что бы давать возможность дышать полной грудью. Эти Олимпийские игры должны были стать последним, что увидит фигурист в своей жизни. Ведь даже тешить надеждой на ответную любовь от Малинина Петр себе не позволял. Слишком уж больно стебли растения впивались в израненные лёгкие. Да, они переписывались, катались вместе, если встречались на соревнованиях, болтали о всем на свете. Улыбались друг другу. Но правда в голове у Гуменника была лишь одна. И она точно не обещала ему долго и счастливо. Он бежал. Бежал от своих чувств, от своей ориентации, от Ильи, пытаясь отгородиться 1000 и 1 стеной, но сам же разрушал их до фундамента, снова падая с головой в те минуты внимания, которые дарил ему американец, от огромного расстояния между ними и их жизнями. Петя был зависим, был болен этим человеком, и с ним ничего уже нельзя было поделать. Была только боль, цветы, лёд. И обжигающая любовь к Илье, которую Гуменник так глупо пустил в свое сердце. Он все еще сжимал холодную керамику дрожащими пальцами, сползая вниз по стене в ванной своего номера. Всхлипы от слез сменялись хрипом и оглушающим кашлем с цветами, и так по кругу, застилая колени и плитку невероятно красивыми гортензиями и закапывая смесью крови и слез. Петя обязательно все это уберет утром, а сейчас, наконец успокоив бешеный ритм сердца и приступы болезни, вытирая слезы, он просто падает на кровать и проваливается в беспокойный сон.

***

Новое утро не дало и шанса. Под ребрами все болело так, будто их переломали, каждое, медленно и методично, что бы не дать умереть, но заставить страдать в адских муках. Петр кое-как отдирает себя от кровати, плетется в холодный душ, чтобы хоть немного отрезвить разум и найти микроскопическое количество сил для тренировки. В зеркало не хочет смотреть, боится собственного отражения после адской ночи. А ведь он просто решил дать шанс себе на мимолётное счастье в виде совместного катания с Ильёй. Ведь бояться уже нечего. Кролик с часами уже стоит за его спиной. Тик-так. Тик-так. Все равно приходится поднять взгляд на свое отражение. Темные мешки под глазами, опухшее лицо после долгих слез. Отвратительное зрелище. Но нужно взять себя в руки. Никто не должен знать. А единственный, кто осведомлен, сейчас в России, держит в ящике стола его посмертную волю. Как же стыдно. Перед семьёй, перед Вероникой Анатольевной, перед Владом, перед своими фанатами. Глубокий вдох. Раз, два, три. Медленный выдох. Петя берет в руки консилер, пытаясь хотя бы немного осветлить синяки под глазами. Закрепляет косметику пудрой, одевается в форму нейтрального спортсмена. Как же от нее тошнит. Даже в последние дни жизни судьба издевается над ним, не давая шанса выступать под флагом Родины. Ублюдки из МОК, как же вы задрали. Он так и не смог убрать эту россыпь соцветий, бутонов и лепестков. Днём. Днём обязательно, после утренней тренировки. Или все же вечером. Или уже никогда. Так и останется лежать эта горстка, как последняя память о Петре Гуменнике, который выиграл себе шанс выступать на Олимпиаде, но проиграл собственному сердцу.